Женщина – не мужчина - Итаф Рам

Дейа смотрела, как он высыпает кунжутные семена в чугунный сотейник – ей было интересно взглянуть на деда глазами своей матери. Что Исра чувствовала, стоя совсем рядом с Халедом, пока они жарили кунжут? Наверное, застенчиво улыбалась и отрывисто отвечала свекру, опасаясь, что их услышит Фарида…

– Вы с мамой когда-нибудь разговаривали? – спросила Дейа.

– Она была не очень-то словоохотлива, – отозвался Халед, открывая банку с майораном. – Но иногда на нее находили приступы откровенности.

– И о чем она говорила?

– О разном. – Халед бросил щепотку майорановых листьев в ступку и принялся толочь их. – Как она скучает по Палестине. – Он высыпал толченый майоран поверх кунжутных семян. – Как ее поражает твоя любознательность.

– Правда?

Он кивнул.

– Она каждый день читала вам с сестрами вслух. Помнишь, нет? Иногда вы садились все вместе на крыльце, и во время чтения она издавала всякие смешные звуки. Как же вы хохотали! Мне редко доводилось слышать смех Исры, но в такие моменты она заливалась, как ребенок.

Во рту у Дейи пересохло.

– А еще что?

Халед открыл баночку сумаха. Коричневато-красный порошок всегда напоминал Дейе о родителях. Исра часто тушила овощи на оливковом масле с сумахом, так что те приобретали слегка малиновый оттенок. А затем выкладывала готовую массу на теплую лепешку мcахан. Любимое блюдо ее отца… От этой мысли ей стало тошно.

Халед добавил в смесь щепотку соли.

– Что именно ты хочешь знать?

Что она хочет знать? Вот так вопрос! Неужели они считают, что могут так просто от нее отделаться?

– Мне столько лет лгали! Я теперь не знаю, чему верить, что думать, что делать.

– Я и тогда считал, что надо сразу рассказать вам правду, – проговорил Халед. – Но Фарида боялась… Да мы оба боялись… Нам не хотелось, чтобы вы страдали, – только и всего. Мы стремились вас защитить.

– Я очень многого не знаю…

Он встретился с ней взглядом:

– Мы все очень многого не знаем. Я вот до сих пор не могу понять, почему моя дочь сбежала из дома, почему мой сын убил свою жену, убил себя. Не понимаю, что было в голове у моих собственных детей.

– Но Сара хотя бы жива, – сказала Дейа. – Ты можешь спросить у нее лично, почему она сбежала. И получишь ответ – но ты предпочитаешь оставаться в неведении.

Халед отвел взгляд. По его лицу Дейа поняла, что он до сих пор злится на дочь.

– Неужели ты никогда ее не простишь?

Он не поднимал глаз.

– Она скучает по вас и жалеет… жалеет, что сбежала.

– Все не так просто.

– Но почему? Потому что она женщина? В этом все дело? Жалкая женщина посмела вас осрамить? А моего отца бы ты простил, останься он в живых? Скажи – ты бы простил ему убийство моей матери?

– Говорю тебе, все не так просто.

Дейа покачала головой:

– Как прикажешь это понимать?

– Я действительно не могу простить Сару, но дело тут не в ней. Дело во мне самом. Простить ее мне не позволяет гордыня. А это куда более страшный грех, чем тот, что совершила она. Тут я перед ней виноват. Да я перед всеми вами виноват…

– Ты так говоришь, сидо, будто уже ничего не исправить. Но ведь это не так! Ты еще можешь простить ее. У тебя еще есть время.

– Время? – повторил Халед. – Сколько бы времени ни прошло, доброго имени нам не вернуть.