Убегающий от любви - Юрий Поляков

— Как знать…

— Как знать, как не знать! — заорал чеченистый. — Мы знаем, где ты живешь, и семью твою всю знаем!

— Разговор закончен, — твердо сказал я. — И дальше вы будете беседовать с моей крышей. До свидания!

— У тебя нет больше крыши, — вдруг заговорил молчаливый бухгалтер. — Тебя сдали. Счетчик включен. Деньги через неделю в это же время.

И они вышли из кабинета. Я сделал всего один звонок и выяснил, что меня действительно сдали… Чтобы развязать себе руки, жену с Ксюхой я в тот же день отправил на Майорку. Но очень скоро понял, что сопротивляться бессмысленно: спасти меня могли только деньги, а их-то как раз и не было. Сотрудников я распустил на рождественские каникулы. Со мной еще некоторое время оставался один Толик, но и его я вытолкал домой — зачем лишать жену мужа, а детей отца. Бежать не имело смысла. Какая разница, прикончат тебя в собственном кабинете или за окружной дорогой. Гораздо достойнее сидеть с простреленной башкой в пятисотдолларовом шеф-кресле, чем лежать, уткнувшись носом в сугроб.

Трубку я не снимал. Выслушивать поздравления с Рождеством и пожелания здоровья, когда остается жить несколько дней, — невыносимо! Почему я снял трубку, когда раздался тот звонок, до сих пор не могу понять. Это был один парень из Белого дома. Он сообщил, что подписан указ и выделены средства для целевой поддержки отечественного наукоемкого предпринимательства:

— И я сразу почему-то подумал о тебе!

Обо мне он подумал, потому что за одно бюджетное вливание уже получил от меня без звука двадцать процентов и построил себе виллу с бассейном. Я был надежный. Поэтому остался жив… А парень из Белого дома и стал моей новой крышей взамен той, которая протекла… Но и его недавно отстрелили. Это дешевле, чем отдавать двадцать процентов.

Из-за стен казармы донесся странный звук — металлическое клацанье. Я прислушался. Но звук больше не повторился. На другом конце казармы Грант даже во сне чавкал своей жвачкой.

«Нет, — подумал я, — быть убитым в разборке — плохая смерть. Я бы ее никогда не выбрал!»

Второй раз я чуть не погиб в полете. Сердобольные матери да неразумные жены иногда говорят: «Ты бы летал помедленнее и пониже!»

На самом же деле чем ниже скорость и высота, тем опаснее. Летчики хорошо знают — самолет тяжелее воздуха, а земля хоть и твердая, но остатки спикировавшей машины иной раз находят на глубине пяти метров, а в черноземе — и всех двадцати! От летчика же не остается даже мокрого места. Но чем больше запас высоты, тем больше возможностей сманеврировать, а значит, найти спасительную площадку для приземления. Гагарин погиб, потому что ему не хватило пятидесяти метров, чтобы вывести машину из пике…

Когда я выполнял проход над полосой на высоте всего лишь пятнадцати метров, фонарь кабины буквально лопнул от сильнейшего удара, а по растрескавшемуся плексигласу в передней полусфере плотным слоем разлилась кровь. Я дал газ и рванул ручку на себя — самолет свечкой взмыл вверх, набирая спасительные метры. Кровь меня испугала настолько, что я даже не сразу обратил внимание на обилие пуха и перьев.

А ведь в летной школе нам даже фильм показывали. Из пневмопушки выстреливают ощипанную тушку утки, купленной в универсаме, — и бронестекло толщиной в три-четыре сантиметра, словно резина, прогибается метра на полтора и затем, как отпущенная тетива, возвращается на место, долго еще вибрируя. Но на легких самолетах установить такое толстое стекло нельзя — оно будет тяжелее всей машины. Поэтому если столкновение с ласточкой — это только легкий испуг, встреча, например, с вороной смертельно опасна. Хрясь — и все!

Именно ворону я и поймал в тот день. К счастью, она влетела в кабину немного сбоку и только скользнула по моему шлему, обрызгав кровью и разметав по кабине пух и перья, как из вспоротой перины тети Сони. Самолет я посадил просто чудом…

Нет, это глупо и нелепо — погибнуть из-за столкновения с пернатой сволочью… Не хочу!

…Снаружи снова донесся клацающий звук. И я понял: это захлопнулась дверь самолета. Значит, звук, который я слышал раньше, — это был звук открываемой двери. Я вскочил и заглянул на верхний ярус — Катерины не было. Первое, что я подумал: эта стерва не удержалась и решила перепихнуться со Стивом. В самолете удобнее всего — на поле уже пала роса, а она у нас такая комфортная девочка! Я нырнул в кровать и стал следить за дверью.

Наконец появилась Катька. Одна. Я закрыл глаза и притворился спящим. Я слышал, как она подошла ко мне, наклонилась и тихонько поцеловала в лоб — ощущение, словно села бабочка. Я старался дышать ровно и думал о том, что она могла делать в самолете. А что делаю я сам, когда не спится? Хожу по квартире и трогаю разные вещи, просто так беру и ставлю на место — книги, авторучки, фотографии в рамочках…

Катерина повозилась наверху и затихла. А может, и в самом деле завтра, после прыжка, поиграть с ней в Человека и Смерть? Человек, сплетающийся в любовной агонии с орущей от счастья Смертью, — в этом что-то есть…

И тут произошло то, чего не бывает никогда, по крайней мере, со мной еще никогда не было: я уснул — и вернулся в тот же самый сон. Я снова лежал на парашютном ворохе в салоне неведомо куда летящего самолета, и снова надо мной нависало темное лицо Катерины.

— Ну, Зайчуган, ты задумал? — От нетерпения она теребила пальцами свои соски.

— Можно еще минуту?

— Не больше!

— Можно тебя спросить? Если ты Смерть, ты должна знать!

— Спрашивай.

— Куда попадают люди после смерти?

— Конечно, на небо! — уверенно ответила она.

— На небо попадают праведники. А грешники?

— И грешники тоже — на небо. Просто есть два неба, совершенно одинаковых… Но на одном живут праведники, поэтому оно стало раем. А на втором живут грешники, поэтому оно стало адом, или небом падших. Все очень просто.

— А куда мы с тобой попадем после смерти?

— Конечно, на небо падших. Мы будем с тобой, взявшись за руки, падать в вечном затяжном прыжке. Мы будем знать, что обязательно разобьемся, но никогда не долетим до земли… Ты задумал свою смерть?

— Погоди…

И я решился: лучше всего погибнуть из-за нераскрывшегося парашюта. Свободное падение, завершающееся ударом о землю, — в этом есть хоть какая-то логика.

— Задумал!

— Но только учти — перезадумывать нельзя!

— Я знаю.

Она внимательно и лукаво, словно ожидая подвоха, поглядела на меня, потом подняла глаза и долго смотрела в потолок, как школьница, пытающаяся у доски вспомнить невыученный урок. Наконец она победно улыбнулась:

— Ты хочешь, чтобы тебя застрелили… В машине!

— Нет.

— Нет? — Ее лицо сморщилось и подурнело, как это бывает у женщин в момент страшного разочарования.

— А вот и нет — я хочу разбиться в затяжном прыжке!