Бабье лето - Мария Метлицкая

Нина не обиделась – ну, почти. Потому что отчего-то чувствовала себя очень виноватой. Получается – в ресторан пошла, икры поела, шампанского попила, а надежд не оправдала – ни Клавкиных, ни Багдасара – так звали братца. Не говоря про Ашотика. Обиделась только на «бледнолицего доходягу». Вот тут обиделась до смерти и изгнала Клавку из своего сердца. Вычеркнула. Из списка знакомых тоже. Пошла ко всем чертям! Благодетельница! И без вас проживем. Не сдохнем. И без любви и «прекрасного прынца» тоже.

Она и Котик. Семья. И никто им не нужен, а уж богатый Багдасар – тем более. Потому что главное в ее жизни – сын. Котик. А ее жизнь… да бог с ней, с ее жизнью!

Не сложилась – да и ладно. Переживем.

* * *

Всю неделю прожила как на пороховой бочке. Сотрудницы утешали: не дай бог, что – узнали бы сразу. Плохие вести доходят быстро.

Нина видела, как женщины из ее отдела расцвели, расправили плечи, подняли головы – а все потому, что «скинули» детей. Осторожно спросила у одной:

– Не скучаешь?

Та рассмеялась:

– Пока не соскучилась! И потом, мы с мужем как в раю – вечером в киношку бегаем, в выходные по гостям. Даже в театр сходили – сто лет не были! Какой театр, если дочку оставить не на кого! Свекровь – стерва, мать болеет. И поспать можно, и вечером у телика завалиться. Короче – не жизнь, а сказка. И потом, когда же пожить для себя? Пока молодые и здоровые! – И, чуть подумав, подтвердила: – Ну, нет! Точно – не соскучилась.

Нина подумала: «Я урод. Все нормальные, только я сумасшедшая. Права Клавка. Все щебечут, обсуждают наряды, красят губы и глаза, бегают в столовую попить кофейку с ромовой бабой. А я…»

Только одна сотрудница, Вера Матвеевна, внимательно наблюдала за печальной Ниной, а потом тихо сказала:

– Все оттого, Нинок, что ты – одинокая. В смысле, мать-одиночка. Вот если бы была при муже – тогда бы не убивалась так горько. Не обижайся – я знаю, что говорю. Сама сына одна тянула, с трех месяцев. И жизнь свою так и не устроила – все думала, а если Ваньке моему при чужом мужике хуже будет? Или обидит его чужой мужик? Вдруг неласковый попадется? А Ванька был для меня всем. Ничего вокруг не видела. – Она замолчала и грустно покачала головой. – А теперь понимаю – зря! Жизнь пролетела, пенсия на носу. И я старуха – больная и скучная. А Ванька мой… женился, развелся. Опять женился. И снова развелся. И – ту-ту! Уехал в Мурманск. Как сбежал. И вижу я его два раза в год – это если по-хорошему. А ведь я совсем одна – ни сестер, ни братьев. Подруги при семьях – свои заботы. Внуки, мужья, дачи, огороды… Так и кукую – а сын к себе не зовет! Да и куда бы я – в Мурманск? От своей квартиры, от работы. От Москвы… Эх, Нина! Думать надо о себе – это в первую очередь! Дети, они ведь… Свою жизнь проживают. Особенно – сыновья! – Она горько вздохнула, взяла из ящика стола сигареты и пошла в курилку.

Нина подумала, не у всех же так! И потом – сколько еще впереди времени! Целая жизнь. Пока Котик вырастет. Пока женится. Жизнь устроит. И ни в какой Мурманск он не уедет. Разве же он оставит ее одну?

В субботу утром вскочила, собрала сумки – печенье, карамельки, лимонные дольки, сливы, яблоки, сыр «Российский», плавленый сырок «Дружба» – все, что Котик любил. Накануне купила машинку в «Детском мире». Сначала в сумку положила, а потом вынула – отберут машинку у Котика, наверняка отберут. И тогда будет трагедия и слезы. Приедет – и наиграется! В булочной у метро «Университет» купила еще теплых ватрушек: «Угощу воспитательниц и нянечек». И двинулась на вокзал. Поезд до Рузы шел долго, около двух часов. В поезде, еще не заполненном дачниками, она уселась у окна и задремала. На станции вышла и растерялась – автобус до Пестово ушел полчаса назад. А следующий должен был подойти только к обеду. Нина села на скамейку и расплакалась. Полдня терять! И пешком не дойдешь – полста километров до сада. Вышла на улицу – а вдруг такси? Таксисты были, но… кто ехать вообще отказывался, а кто заломил такую цену, что у Нины слезы из глаз – да как же так можно, господи!

Солнце уже вовсю раскочегарилось – и спрятаться негде. Села на бетонную тумбу, и тут ее окликнули – перед ней стоял немолодой и сильно помятый мужчина в серой кепке набекрень и курил папиросу.

– Далеко, красавица?

– В садик к сыну. В Пестово. А тебе-то что?

Он усмехнулся.

– Ну считай, тебе повезло! И я туда же. В деревню соседнюю. К матери еду. Не побрезгуешь – довезу.

– А денег сколько? – тихо спросила Нина.

Он махнул рукой.

– Да брось ты! Какие деньги? По дороге ведь. Даже крюк не надо делать. А вдвоем веселее!

«Куда там, веселее», – мрачно подумала Нина, усаживаясь в кабину старенького грузовичка.

Поехали! Нина, не чуя себя от счастья, предложила шоферу ватрушку. Он усмехнулся и согласился – с утра не поел, дела торопили.

– Вот сейчас купим молочка в магазине и устроим привал, – обрадовался он.

– И без привала хорошо, – строго оборвала его Нина. – В машине сжуешь! А мне торопиться надо. А то к тихому часу приеду. – А потом осторожно спросила: – А что же жена не покормила?

Он засмеялся.

– Да нет жены! Нет на меня желающих. Живу в общаге. Денег не густо. Да и кому я нужен?

Она удивилась.

– Как это «кому»? На вас, – подчеркнула, – желающие всегда найдутся.

Он не ответил, только чуть сдвинул брови и тут же спросил:

– А ты чего? Без мужа, в смысле? Или дрыхнуть дома оставила?

Нина дернула плечом.

– А нет его! Нет и не было. – И отвернулась к окну.

– Ну ты даешь! – развеселился шофер. – Нет и не было! А родила от кого? От святого духа?

– От хорошего человека, – строго оборвала разговор Нина.

Шофер понимающе кивнул и больше вопросов не задавал.

Ехали молча. Разговаривать почему-то совсем расхотелось. Нине было даже неловко – везет человек, денег не берет. А она как бука – насупилась и в окно смотрит.

– Давай в магазин, – наконец согласилась она. – Купим тебе молока.

Он повеселел и скоро подрулил к скособоченному сельскому магазинчику с громкой вывеской «Товары повседневного спроса». Вышел с двумя бутылками молока и бумажным свертком. Остановились на обочине и вошли в сухой и прозрачный молодой ельник. Шофер постелил на траву брезент, Нина достала ватрушки. Молоко было таким вкусным, таким настоящим, как только пила она в детстве, в деревне у папиной родни. Шофер развернул бумагу, там лежала нарезанная крупными ломтями вареная колбаса и кирпич серого, еще теплого, деревенского хлеба. Нина ела хлеб с колбасой, запивала молоком и смотрела на лес. Тоненько подвывали комары, жужжала повисшая в воздухе зеленоватая стрекоза, и пахло травой и еще чем-то лесным и свежим, почти совсем забытым, тоже из самого детства. Она закрыла глаза и подумала, что так хорошо ей не было давно. Просто сто лет назад, не меньше.