Я не боюсь - Никколо Амманити

Я подвинул лист еще немного. Яма была широкой, глубиной метра два – два с половиной.

Она была пустой.

Нет, что-то в ней было.

Куча свалявшегося тряпья?

Нет…

Зверь? Собака? Нет…

Что тогда?

Что-то без волос…

Белое…

Нога…

Нога!

Я отскочил от ямы и едва не упал.

Нога?

Я восстановил дыхание и вновь заглянул в яму.

Я увидел ногу.

Я почувствовал, что у меня горят уши, лоб и руки.

Я готов был потерять сознание.

Я сел на землю, закрыл глаза, подпер голову руками и тяжело задышал. Я почувствовал желание сбежать отсюда поскорее к остальным. Но не мог. Я должен был посмотреть еще один разок.

Я подошел к яме и опустил в нее голову.

Это была нога ребенка. Из-под тряпья виднелся локоток.

В углу ямы находился ребенок.

Он лежал на боку, скрючившись. Спрятав голову в коленях.

Он не двигался.

Он был мертв.

Я разглядывал его, не знаю, сколько времени. Рядом с ним стояло ведро. И маленькая кастрюлька.

А может быть, он спал?

Я поднял маленький камешек и бросил в него. Камень попал ему в бедро. Он не шевельнулся. Мертв. Мертвее мертвого. Ужас обжег мне спину. Я взял камень покрупнее, бросил и попал ему в шею. Мне показалось, что он пошевелился. Легкое движение руки.

– Ты где? Куда пропал, придурок?

Наши. Меня окликал Череп.

Я вцепился в лист и сдвинул его, закрыв яму. Затем набросал сверху листьев и земли, а сверху положил матрас.

– Микеле, ты где?

Я отошел прочь от ямы, но прежде еще пару раз обернулся, чтобы убедиться, что все на своих местах.

Я давил на педали своего Бульдозера.

Солнце за моей спиной походило на огромный красный шар, и, когда наконец оно утонуло в пшенице, осталось зарево, оранжевое с фиолетовым краем.

Меня засыпали вопросами, что там в доме, было ли опасно, трудно ли было прыгнуть на дерево. Я отвечал односложно.

В конце концов, заскучав, мы потопали в обратный путь. Тропинка спускалась к равнине, пересекала поля и стекала в дорогу. Мы взяли велосипеды и молча покатили к дому. Мошкара тучами роилась вокруг.

Я смотрел на Марию, ехавшую за мной на своей «грациэлле» с истертыми камнями шинами, на Черепа, ехавшего впереди всех, с приклеившимся к нему оруженосцем Ремо, на Сальваторе, выписывавшего зигзаги, на Барбару, на слишком большом для нее «бьянки», а сам думал о ребенке в яме.

Я решил не рассказывать о нем никому.

«Кто первый находит что-нибудь, тому это и принадлежит», – так решил Череп.

Если это так, то ребенок в яме – мой.

И, если б я только обмолвился о нем, Череп, как обычно, присвоил бы заслугу находки себе. Он объяснил бы всем, что это он его нашел, потому что именно он решил подняться на холм.

На этот раз – фигушки. Я исполнял наказание, я свалился с дерева, и я его нашел.

И он принадлежал не Черепу. И не Барбаре. И не Сальваторе. Он – мой. Это моя тайная находка.

Я так и не понял, нашел я его живым или мертвым. Может быть, рука не двинулась. Может, мне только показалось. Может, это реакция мертвого тела. Как у осы, ее разрежешь надвое ножницами, а она продолжает шагать, или у курицы: ей отрубят голову, а она хлопает крыльями и без головы. Но кто посадил его в эту яму?

– А что мы маме скажем?

Я даже не заметил, как сестренка подъехала ко мне сбоку.

– Что?

– Что скажем маме?

– Не знаю.

– Об очках скажешь ей ты?

– Я. Но ты не должна никому рассказывать, где мы были.

– Ладно.

– Поклянись.

– Клянусь. – И поцеловала кончики пальцев.

Сегодняшний Акуа Траверсе – часть Лучиньяно. В середине 1980-х годов какой-то градостроитель соорудил здесь длинную шеренгу домиков из армированного бетона, представлявших собой кубы с круглыми окнами, голубыми перилами и металлическими шпилями на крышах. Затем здесь появился кооперативный магазин и бар с сигаретной лавкой, равно как и двухполосное асфальтированное шоссе, прямое, словно посадочная полоса, которое шло до самого Лучиньяно.

А в 1978 году Акуа Траверсе было таким крошечным местечком, что его как бы и не существовало вовсе. Деревушка – написали бы о нем сегодня в туристическом справочнике.

Никто не знал, почему его назвали так[1], даже древний дед Тронка. Воды здесь никогда не было и в помине, если не считать той, что каждые две недели привозила автоцистерна.

Здесь находилась вилла, где жил Сальваторе, все звали ее Дворцом. Огромный нелепый дом, построенный в XIX веке, длинный и серый, с высоким каменным портиком и внутренним двориком с пальмой посредине. И были еще четыре дома. Как их описать? Четыре дома, и все тут. Четыре жалких строения из скрепленных цементом камней. С черепичными крышами и маленькими окнами. Наш. Семьи Черепа. Дом Ремо, который его семья делила со стариком Тронка. Тронка был абсолютно глух, у него давно умерла жена, и он жил в двух комнатах, выходивших в огород. Был дом Пьетро Мура, отца Барбары. Анжела, его жена, на нижнем этаже открыла лавчонку, где можно было купить хлеб, макароны и мыло. И откуда позвонить.

Два дома по одну, два – по другую сторону грунтовой, в колдобинах, дороги. Никакой площади. Никаких переулков. Были еще две скамейки под увитой клубникой перголой и фонтанчик с краном, запиравшимся на ключ для экономии воды. А вокруг бескрайние пшеничные поля.

Единственная вещь, которая украшала это забытое Богом и людьми место, была красивая голубая табличка с крупными буквами: АКУА ТРАВЕРСЕ.

– Папа приехал! – закричала моя сестра.

Она спрыгнула с велосипеда и бросилась вверх по лестнице.

Рядом с нашим домом стоял его грузовик, «фиат-лупетто» с зеленым тентом.

В те годы папа работал дальнобойщиком и проводил в поездках по нескольку недель кряду. Загружался товарами и вез их на Север.

Он пообещал, что однажды свозит на Север и меня. Мне никак не удавалось представить себе этот Север. Знал только, что Север очень богатый, а Юг – бедный. И мы были бедняками.

Мама говорила, что, если папа будет продолжать работать так много, скоро и мы перестанем быть бедными и станем состоятельными. И поэтому не должны жаловаться, что папы подолгу нет с нами. Это он делал ради нас.