Серная кислота - Амели Нотомб

В чудесах ужасно то, что их действие имеет границы.

Ударная сила имени «Панноника» спасла жизнь МДА-802 и открыла надзирательнице существование сакрального. Но она не спасла жизни тех, кого «Концентрация» убила в тот день, и не открыла существование сакрального огромному количеству народа.

И не помешала времени возобновить свой ход. Голодные, изможденные узники отправились на работы в тоннель, под удары кнута. Их вновь охватило отчаяние.

Многие с удивлением обнаружили, что, стараясь приободриться, машинально твердят про себя: «Ее зовут Панноника». Они сами не понимали, что в этих словах так окрыляет их, но каждый определенно чувствовал себя лучше.

За ужином СКЗ-114 приветствовали как героиню. Когда она вошла, вся столовая скандировала ее имя.

За столом ее бригады царило оживление.

– Мне очень жаль, – сказала она, – но сегодня надзиратель Здена не дала мне шоколада.

– Спасибо, Панноника. Вы спасли меня от смерти, – торжественно произнесла МДА-802.

СКЗ-114 пустилась в изложение теории, которая созрела у нее во время работы. Она объяснила, что каждый может и должен поступить, как она. Тогда они смогут многих обреченных на смерть вернуть в строй живых.

Ее вежливо выслушали. Не станут же они говорить ей, что она городит чушь.

Когда Панноника завершила свою пылкую речь, ЭРЖ-327 сказал:

– Как бы там ни было, мы все теперь будем называть вас только Панноника, правда же?

Бригада дружно поддержала его.

– Это очень красивое имя, я никогда такого не слышал, – сказал человек, который говорил редко.

– Для меня оно всегда будет прекраснейшим именем на свете, – подхватила МДА-802.

– Для нас для всех ваше имя навеки останется самым благородным, – сказал ЭРЖ-327.

– Я просто не знаю, куда деваться, – ответила СКЗ-114.

– Ромен Гари попал во время войны в немецкий лагерь, – продолжал ЭРЖ-327. – Условия там были примерно те же, что и здесь. Нет нужды объяснять, как это бесчеловечно, более того, как это обесчеловечивает самих узников. Но, в отличие от нашего лагеря, мужчины и женщины там содержались отдельно. Гари видел, что заключенные, и он в том числе, опускаются на глазах до состояния больных зверей. Трагедия, происходившая в их сознании, была еще страшнее, чем все муки, которые они терпели в реальности. И, самое ужасное, они это понимали. Бесконечно униженные тем, что утратили почти все человеческое в себе, они мечтали о смерти. До того дня, пока одного из них не осенила гениальная мысль: он придумал даму.

ЭРЖ-327 на секунду прервался, чтобы вынуть из супа плававшего там таракана, и продолжал:

– Этот человек предложил всем жить так, словно среди них обитает дама, настоящая благородная дама, с которой подобает держаться почтительно и перед которой ни в коем случае нельзя себя уронить. Предложение приняли. Все так и стали себя вести. Через некоторое время они обнаружили, что спасены: пребывая постоянно в высоком обществе воображаемой дамы, они вновь почувствовали себя цивилизованными людьми. За столом, где еда была ничуть не лучше нашей, они разговаривали, причем не просто разговаривали, а вели беседы, обменивались мнениями, вежливо друг друга выслушивали. Обращались к даме с надлежащей изысканностью и рассказывали лишь о том, что заслуживало ее внимания. И даже когда они в беседу с ней не вступали, все равно, привыкнув жить как бы у нее на глазах, следили за собой, стараясь ничем не оскорбить ее взор. Перемена в поведении заключенных не ускользнула от надзирателей, до которых дошел слух, что в лагере прячут какую-то даму. Объявили тревогу, обыскали бараки, перевернули все вверх дном, но никакой дамы не нашли. А внутренняя победа помогла узникам выстоять.

– Прекрасная история, – воскликнул кто-то за столом.

– Наша история еще прекраснее, – отозвался ЭРЖ-327. – Нам не нужно придумывать несуществующую даму, она у нас есть, живет среди нас, мы можем смотреть на нее, говорить с ней, она нам отвечает, спасает нас, и зовут ее Панноника.

– Думаю, от воображаемой дамы было бы больше толку, – пробормотала СКЗ-114.

ЭРЖ-327 упустил еще одно принципиальное отличие их лагеря от нацистских – телекамеры. Очень показательная забывчивость – заключенные действительно давно выбросили съемку из головы. Они слишком глубоко ушли в свое страдание, чтобы беспокоиться о том, как оно смотрится с экрана.

Эта избирательная амнезия была их спасением. Если благосклонный взгляд придуманной дамы или реальной девушки помогает человеку жить, то холодный, жадный глаз камеры обращает его в раба. Хуже того, он сводит на нет возможность спасения воображаемого.

Каждый, кто живет в безысходном аду или в аду временном, может, чтобы совладать с отчаянием, прибегнуть к благотворнейшему психологическому приему: рассказывать себе истории. Измученный поденщик воображает себя военнопленным, военнопленный видит себя рыцарем в поисках Грааля и т. д. Всякое страдание имеет свой символ и свою героику. Обездоленный горемыка, который может наполнить грудь дыханием величия, поднимает голову и уже не считает свое положение жалким.

Если только не заметит вдруг телекамеру, планомерно отслеживающую его злоключения. Тут он понимает, что сторонний наблюдатель увидит в нем просто жертву, а не трагического героя-борца.

Заранее побежденный равнодушным объективом, он роняет эпическое оружие своей мысленной борьбы. И вот он уже снова такой, каким предстает перед зрителями: незадачливый бедолага, раздавленный внешними обстоятельствами, сведенный к сухому остатку самого себя.

* * *

В те моменты, когда отсутствие Бога наиболее очевидно, он оказывается нужнее всего. До «Концентрации» Бог был для Панноники тем же, чем для большинства людей, – идеей. Ее интересно было изучать, дух захватывало от открывавшихся бездн. Концепт божественной любви был особенно притягателен, настолько, что снимал пресловутый вопрос о существовании Бога: апологетика виделась устарелой классической чепухой, порождавшей нелепости.

С тех пор как Панноника попала в лагерь, она испытывала острейшую нужду в Боге. Ее обуревало неодолимое желание богохульствовать, сколько хватит сил. Если бы она только могла возложить вину за этот ад на Бога, ей послужила бы утешением возможность от души ненавидеть Его и осыпать ужаснейшими проклятиями. Увы, неоспоримая реальность лагеря являлась сама по себе отрицанием Бога, наличие одного исключало существование другого. Не имело смысла даже размышлять на эту тему: отсутствие Бога доказано.

Нестерпимее всего было то, что такую жгучую ненависть не на кого обратить. Это доводило ее почти до помешательства. Ненавидеть людей? Смешно. Человечество – разношерстное скопище особей, абсурдное кишение, несуразный супермаркет, где чего только нет. Ненавидеть человечество все равно что ненавидеть всемирную энциклопедию: это безобразие неистребимо, против него не существует средства.