Училка - Наталия Терентьева

— Мамуль, тебе эта кофточка очень идет! — Настька за завтраком потянулась ко мне и погладила меня по груди. — Очень красиво.

— Ага! — активно согласился Никитос с полным ртом и изо всей силы неловко шлепнул ложкой по каше. — Ой…

— Силушка богатырская, Никитос, да ручки-криворучки! Ай ты, господи…

— Мам, извини, хочешь, я водой тебе замою… — Никитос, сам измазанный кашей до ушей, застыл с полной ложкой.

Я посмотрела на пятно на блузке.

— Да ладно! Я лучше переоденусь. Доедайте.

В своей комнате я быстро скинула нарядную блузку, которую я накануне купила, в стиле своей мамы — с большим односторонним жабо. В мамины времена асимметрии в одежде еще не знали. А сейчас — самая фишка. С одной стороны пусто, с другой — густо — взбитая пена кружев. Глупо и нарядно до безумия. Вот и хорошо, что Никитос не рассчитал и брызнул на меня. Не мое это. Подумав, я и костюм сняла. Надену как-нибудь… На праздник. Я влезла в привычные тугие брючки. Не знаю, мне нравится. Свитер подлиннее, поприличнее, белый, скажем, вот и нормально. Лишнего не видно. А у меня приятное подтянутое ощущение. И в белом я выгляжу мирно и свежо. Вчера убегались на лыжах с малышней и Игоряшей — так румянец на пол-лица. И косметика никакая не нужна. Кстати. Я сняла украшения, которые теперь ни к чему. Вот, всё привычно и нормально. Я волнуюсь, что ли? Ну да. Мне важно, как меня встретят.

— Мам, ты, главное, запомни, как их зовут. Поняла? — напутствовал меня Никитос. — А то у нас училка по английскому никого не зна…

— Учительница, Никита, а не училка.

— Ну да. Вот она… а-а-а… — Никитос, прыгавший на одной ноге, не удержался и упал в сугроб. И стал тут же громко хохотать, совершенно не собираясь вставать.

— Никита!

— Мам, он так и в классе хохочет, а Юлия Игоревна плачет, — сообщила мне Настька.

— Плачет? Отчего?

— Не знаю. От горя, наверно.

Я рывком за шкирку подняла Никитоса и стала отряхивать с него снег.

— Мам, плохо в темноте ходить в школу, правда?

— Правда. — Я поправила шапку Настьке, уцепившейся за мой карман. — Карман мне не оторви, за руку держись. Никитос, имей в виду, если ты не перестанешь Юлию Игоревну доводить, я тебя в другую школу переведу.

— В коррекционную? Я — за! Там уроков не задают. Ой, мам, кажется, зуб сейчас выпадет! — Никитос, не останавливаясь, полез всей пятерней себе в рот.

— Мам, он вчера на уроке один зуб себе вынул. И хотел еще Колянычу вынуть. Но Юлия Игоревна не разрешила.

— Насть…

Я не знала, что сказать. С одной стороны, я должна все это знать. С другой — получается, что Настька сейчас ябедничает на своего собственного брата.

— Так, знаете, люди, я вообще-то волнуюсь. Я первый день иду на работу. Хорош меня теребить по пустякам. Зуб свой оставь в покое, а ты, Настя… — Я взглянула на доверчиво хлопающую глазами Настьку.

Вот ведь слышит мой недовольный голос, а все равно смотрит доверчиво и нежно. А я, мать-сволочь, — за сына, потому что мне так природа велела. Любить сына. Когда-то он станет последним мужчиной, которому я захочу нравиться. Да и сейчас, собственно, единственный.

Я не стала ругать Настьку, переложила оба портфеля в одну руку и другой взяла ее замерзшую ладошку.

— Где твои варежки?

— Вчера промокли. Я их сушить положила…

— Ясно. Ты справилась с математикой? Я даже не проверила.

— Справилась! — радостно улыбнулась Настька. — У меня тоже зуб шатается, мам. Только я не дам Никитосу его вырывать.

— Хорошо.

Моя милая девочка, она давно привыкла к тому, что ее слушают только тогда, когда Никитос наконец наорется и замолчит, передыхая.

— А, да, вот, мам! — Никитос шел и стучал меня по руке до тех пор, пока я не посмотрела на него. — Мам, мам, мам! Я же чуть не забыл тебе сказать! Вот наша училка по английскому…

— Учительница! — теперь уже Настька поправила его и тут же полетела в снег.

— Все, народ, как хотите. Вы играйте, а я пошла. — Нагруженная их стопудовыми чемоданами с учебниками, я быстро направилась вперед.

— Ма-ам! — завыл Никитос за двоих. — Подожди! Я же не спросил вчера самое главное!

— Что?