Леди Ладлоу - Элизабет Гаскелл

заготовки и лечебные отвары. На несколько миль вокруг не было ни одного доктора, поэтому мы под чутким руководством миссис Медликот, всегда державшей под рукой сборник рецептов доктора Бухана[5], готовили снадобья и во множестве рассылали по округе. При этом следует заметить, что настойки наши были ничем не хуже тех, что продают в аптеках. Как бы то ни было, я не думаю, что эти домашние лекарства причинили кому-то вред, ведь если какое-то из них оказывалось на вкус крепче обычного, мы по просьбе миссис Медликот разбавляли его водой или кошенилью, чтобы, как она говорила, все остались целы. Таким образом, наши настойки теряли свои лечебные свойства, но аккуратно наклеенные на бутылочки ярлыки выглядели весьма загадочно для тех, кто не умел читать, и помогали настойкам делать свое дело. Я уж и не припомню, какое количество бутылочек с подкрашенной соленой водой разослала по округе.

Если же не находилось дел в кладовке, миссис Медликот поручала нам заготавливать пилюли из хлеба, чтобы не растерять сноровки, и, насколько я могу судить, действовали они весьма эффективно. Ведь прежде чем отдать коробочку с пилюлями больному, миссис Медликот рассказывала, каких симптомов следует ожидать, и на мой вопрос о самочувствии больные почти всегда отвечали, что им стало лучше. Помню одного старика, каждый вечер принимавшего по шесть таких пилюль, чтобы заснуть. Когда его дочь забывала уведомить нас о том, что все пилюли вышли, несчастный становился очень беспокойным и нервным, и ему начинало казаться, что он не доживет до утра. Полагаю, мы занимались тем, что сейчас называют гомеопатией.

Кроме того, мы учились готовить всевозможные пироги, печенья и сезонные блюда. К примеру, на Рождество мы подавали на стол овсянку со сливами и пироги с рубленой говядиной, на масленичной неделе – блины и оладьи, в материнское воскресенье – сладкую пшеничную кашу с корицей, на Страстной неделе – фиалковые кексы, в Пасхальное воскресенье – пудинг из пижмы, на Троицу – треугольные пирожки, и так далее в течение всего года. Все эти кушанья готовились по старинным церковным рецептам, доставшимся миледи в наследство от одной из ее прародительниц-протестанток.

Каждая из нас проводила часть дня в обществе леди Ладлоу и время от времени выезжала с ней вместе на прогулку в запряженной четверкой лошадей карете. Она отказывалась выезжать со двора, если кучер запрягал лишь двух лошадей: считала это ниже своего достоинства. К тому же только четыре лошади могли вытянуть тяжелую карету из вязкой грязи проселочных дорог. Это средство передвижения было слишком громоздким для узких тропок Уорикшира, и я частенько думала, как хорошо, что в округе не так много графинь, ведь если бы на нашем пути вдруг встретилась столь же высокопоставленная леди в запряженной четверкой карете, мы попросту не смогли бы развернуться, разъехаться или сдать назад. Однажды, когда мысль об опасности встречи с другой графиней на узкой, изрытой глубокими колеями дороге окончательно лишила меня покоя, я решилась поинтересоваться у миссис Медликот, как пришлось бы поступить в таком случае. И та ответила, что дорогу, конечно же, уступил бы тот, кто был происфетен постнее[6], то есть моложе. Тогда такой ответ несказанно меня озадачил, но теперь я понимаю, что имела в виду наша немка. После того разговора я начала понимать назначение «Книги пэров», которая казалась мне прежде невероятно скучным чтивом. Но, поскольку во время поездок в карете меня всегда терзал некоторый страх столкновения, я не сочла за труд узнать, когда каждый из трех графов Уорикшира получил свой титул. Какова же была моя радость, когда выяснилось, что граф Ладлоу шел вторым по счету, в то время как самый старый из графов давно овдовел и слыл таким страстным охотником, что вряд ли выехал бы из дома в карете.

Впрочем, я слишком увлеклась и совсем позабыла о своем намерении рассказать вам о мистере Грее. Впервые мы увидели его в церкви, когда он читал свою первую проповедь в нашем приходе. Это был невысокий худощавый мужчина с очень красным, как у блондинов или очень застенчивых людей, лицом и лишенными пудры светлыми вьющимися волосами. Помню, что сей факт не ускользнул от внимания миледи: несмотря на то что после голода 1799–1800 годов пудра для волос облагалась налогом, отказывавшиеся пользоваться ею считались чуть ли не ярыми революционерами и якобинцами. Миледи не слишком высоко ценила мнение тех, кто не носил парики, и хотя считала предрассудком утверждение, что без париков ходит только чернь (как и было в дни ее юности), наличие таковых по-прежнему ассоциировалось у нее со статусом и благородным происхождением, а отсутствие оных – с тем классом, из которого вышли бунтовщики, устроившие массовые беспорядки в 1780 году. При упоминании имени их предводителя лорда Джорджа Гордона миледи до сих пор становилось страшно. Она рассказывала нам, что ее мужа и его братьев нарядили в длинные штанишки и обрили им головы в возрасте семи лет. На седьмой день рождения старая леди Ладлоу неизменно дарила каждому из своих сыновей по красивому маленькому парику, изготовленному по последнему слову моды, и с тех пор вплоть до самой своей смерти они больше ни разу не видели собственных волос. Ходить без парика и пудры, как позволяли себе дурно воспитанные леди и джентльмены, считалось нарушением всяких приличий и приравнивалось к хождению без одежды. Люди без париков были этакими английскими санкюлотами[7]. Однако мистер Грей все же немного припудривал волосы, потому и не упал в глазах ее светлости. Только вот количества этой пудры было недостаточно, чтобы решительно признать его человеком благородным.

В следующий раз я увидела его в большом зале поместья. Мы с Мэри Мейсон, воспитанницей, собирались на прогулку с миледи и, когда спустились вниз, одетые в свои лучшие накидки и шляпки, увидели мистера Грея, ожидавшего появления леди Ладлоу. Полагаю, он наносил подобные визиты вежливости и прежде, но мы ни разу с ним не сталкивались. К тому же он отклонил ее приглашение провести вечер воскресенья в Хэнбери-Корте (как регулярно поступал мистер Маунтфорд, чтобы, ко всему прочему, сыграть в партию-другую в пикет), что, по словам миссис Медликот, вызвало огромное неудовольствие миледи.

Он покраснел еще гуще, когда мы вошли в зал и присели в реверансе, а потом несколько раз кашлянул, как если бы собирался с нами заговорить, если бы только нашелся что сказать. И чем чаще он кашлял, тем краснее становился. Стыдно признаться, но мы едва не рассмеялись, отчасти еще и потому,