Потомки - Кауи Харт Хеммингс

— Может, продолжим? — спрашиваю я.

Эстер тяжело вздыхает, желая показать, как ей скучно, но я-то знаю, что на самом деле она обожает эти уроки. Она получает возможность стать наставником своего работодателя, продемонстрировать, как хорошо она знает мою дочь, а также представить ее такой, какой ей хотелось бы видеть свою любимицу.

— Ей нравится читать «Джейн» и слушать музыку, — говорит Эстер, помешивая варево из бобов и жира. Один запах способен довести до инфаркта. — Раньше она любила переписываться в MySpace, но сейчас ей нравится собирать разные вырезки и вклеивать их в альбом. Она любит шоу «Охотники за головами». Любит, когда ей чешут спинку.

— Чешут спинку?

— Да, когда она была маленькой, я чесала ей спинку до тех пор, пока она не засыпала. Я и сейчас так делаю, если Скотти просыпается, когда ей приснится кошмар.

Эстер помешивает в кастрюле деревянной ложкой.

— Кошмар? Какие у нее кошмары?

Дурацкий вопрос. Мать Скотти лежит при смерти, ее мозг практически перестал работать, а я до сих пор не хочу признать, что это серьезно влияет на психику ребенка.

— Не знаю, — отвечает Эстер. — Я еще не рассказывала вам о детских кошмарах. Это обычное дело. Поговорим о них на следующей неделе.

Я и в самом деле привязан к Эстер и не хочу, чтобы она уходила. Это ее идея, что мексиканская нянька мне не подходит. Я никогда не считал, что Скотти нужна нянька, потому что Джоани практически не работала, а я не люблю выбрасывать деньги ради того, чтобы за моим ребенком присматривал неизвестно кто. К тому же, когда в доме Эстер, я начинаю чувствовать себя плантатором-рабовладельцем. Особенно сейчас, когда я взялся за дело, оставив Эстер уборку и кухню. С тех пор как мы стали больше бывать вместе, я обнаружил, что Эстер за словом в карман не лезет и с чувством юмора у нее все в порядке, что она колоритна, как няня в мексиканском сериале, — дерзкая и мудрая. И все же мне приходится думать в первую очередь о своей семье, а не о том, что о нас думают посторонние люди, — недостаток, от которого я не могу избавиться всю жизнь, упорно пытаясь всем доказать, что я и сам как человек чего-то стою, а не просто жалкий потомок знатного рода.

Мне предстоит решить сложную головоломку с наследством. Я отпрыск одного из тех гавайских родов, что сколотили состояние благодаря удаче или покойникам. Моя прабабка была принцессой. В свое время некая маленькая монархическая династия определила, какие земли являются ее собственностью; их-то прабабушка и получила. Мой прадед, бизнесмен, хоуле[8], был тоже не промах. Он прекрасно умел спекулировать землей и был хорошим банкиром. Его потомки, подобно потомкам гавайских миссионеров, владельцев сахарных плантаций и так далее, до сих пор получают прибыль от старых дедушкиных сделок. Мы просто сидим и смотрим, как из прошлого нам летят миллионы. Мой дедушка, мой отец и я почти не трогали деньги, которые нам достались. Мне совсем не нравится, что размер нашего состояния стал достоянием общественности. Я адвокат и живу только на то, что получаю за свою работу. Отец всегда говорил мне, что именно так и следует жить и что в старости мне будет что завещать своим наследникам. Честно говоря, я не люблю, когда наследство просто сваливается тебе на голову. Я считаю, что каждый человек должен начинать с нуля.

Я вспоминаю Джой и ее многозначительную улыбку. Вероятно, мне следует заглянуть в сегодняшнюю газету, но Джой, как я подозреваю, прочла о размерах наследства и гадает, какое мы примем решение на этой неделе, вернее, какое я приму решение, поскольку мой голос решающий. У меня одна восьмая часть фонда, у всех остальных одна двадцать четвертая. Не сомневаюсь, что они злятся.

— Хорошо, — говорю я Эстер. — Кошмары можешь оставить себе, но остальное выкладывай сейчас.

Пока мы готовим еду, я могу еще немного послушать наставления Эстер, после чего займусь бумагами семейства Кинг. Выберу наконец покупателя — и точка!

— Ей нравятся дамские сумочки и джинсы «Seventeen» с заниженной талией.

Эстер берет большую тарелку и выкладывает на нее горячую лепешку, рис, бобы и курятину. Я тоже беру тарелку и выкладываю на нее овощи и сэндвич с индейкой. Потом рядом со своей тарелкой расставляю миски с тремя соусами: «Ранчо», сальса из манго и миндальное масло, на которое Эстер бросает обиженный взгляд.

— И… что еще? — спрашиваю я.

— Еще… даже не знаю. Вам так много нужно запомнить. Она любит еще ужас сколько всего, но вам ведь нужно знать и то, чего она не любит. Все рассказывать — не один месяц уйдет. Даже ваша жена, когда вернется, она и то всего не знает.

В холле раздаются шаги Скотти, и Эстер понижает голос:

— Она любит, когда я ей читаю «Сказки матушки Гусыни».

— Свою детскую книжку?

— Да. Она ее обожает. Иногда я читаю один и тот же стишок по нескольку раз. Она так радуется. И хохочет.

Я думаю о том, что таким способом Скотти, возможно, пытается вернуться во времена своего младенчества, когда была невинным и счастливым ребенком.

— Ей пора читать книги для детей ее возраста, — шепчу я.

— Она читает то, что ей нравится, — шепотом отвечает Эстер.

— Нет. По-моему, ей пора читать книги, где есть мораль, есть нормальные молодые женщины, а не одинокая мать бесчисленного потомства, которая ведет беспорядочный образ жизни и живет в зашнурованном башмаке.

Появляется Скотти, и мы замолкаем. Эстер ставит перед ней тарелку со своей едой, я — со своей. Скотти усаживается на высокий табурет и смотрит сначала на нас, затем — на тарелки.

И принимается за энхиладу[9]. Другой рукой она набирает на своем смартфоне текст сообщения одной из своих подружек.

Эстер с улыбкой смотрит на меня:

— Она любит свиной жир.