Сухопутные маяки - Иегудит Кацир

— Ну, что он придет к финишу первым, конечно, не поручусь, — ответила она серьезно. — Не исключено, что вторым или третьим. Но зато ты можешь быть абсолютно уверена, что он тебя со спины не сбросит.

К хупе[8]меня вместо мамы вела тетя Рут. А когда я лежала в роддоме в Кирье, она приходила меня навещать. Кстати, именно она принесла Нааме ее первое одеяльце, с бабочками. Со временем оно выцвело и превратилось в тряпку, но Наама с ним так до сих пор и спит. Кладет его возле подушки, прижимается к нему щекой и говорит: «Это одеяло бабушки Рут».

— У Наамы и Яира тоже все в порядке, — сказала я, — а вот у меня не очень.

И тут меня как прорвало. Я стала рассказывать тете Рут обо всем, что пережила за последнее время. О том, как целый год пыталась забеременеть, — и все напрасно. О том, как мы с Яиром поехали в Париж, и там мне это вдруг удалось. О том, как мы ужасно этому обрадовались, но, когда на двенадцатой неделе я пошла на УЗИ, врач сказал, что у ребенка болезнь Дауна. О том, как у меня брали околоплодную жидкость, мучили анализами… И о том, что в конце концов ребенок родился мертвым…

— Его выбросили на помойку, ты понимаешь? На помойку! Я чувствую себя какой-то пустой, выскобленной, выпотрошенной. Мне больше ничего не хочется. Даже в том, что казалось мне раньше само собой разумеющимся, я и то теперь не уверена.

Тетя Рут внимательно слушала и понимающе кивала головой. Ее здоровая рука крепко вцепилась в спинку кресла. Под ногтями у нее было черно от земли.

— Врач посоветовал нам подождать три месяца и попробовать еще раз. Сказал, что у следующего ребенка болезни Дауна, скорее всего, не будет, потому что по статистике это бывает очень редко, а за свой организм, говорит, можете не беспокоиться, он очень быстро восстановится. Но с тех пор прошло почти два года — и ничего. Каждый месяц исправно беременею, меня начинает тошнить и все такое, но в конце концов опять начинаются месячные. Мы прошли еще одно обследование, и врач сказал, что у нас у обоих все в порядке. То есть по идее вроде бы нет никаких причин, чтобы я не могла забеременеть. Но я думаю, что причина все-таки есть. Это все из-за того, что у меня больше нет сил. Нет сил жить в постоянной тревоге. Я все время чего-то боюсь. Боюсь, что мой следующий ребенок тоже родится мертвым. Боюсь, что Наама заболеет. Боюсь, что она залезет на перила балкона, сунет булавку в розетку, выпьет растворитель, упадет с качелей, выбежит на шоссе… Целых пять лет я живу в постоянном страхе. Но ведь даже когда они вырастают, это все равно не кончается. Не дай Бог теракт или дорожная авария! Не дай Бог упадет со скалы в Тибете! Не дай Бог заболеет раком или СПИДом! Не дай Бог погибнет на войне…

Я вспомнила, как мужественно вела себя тетя Рут после гибели сына. Каждое утро шла в сад, потом в школу, к своим ученикам, а дважды в неделю после работы ездила на автобусе на военное кладбище — поливать цветы на могиле. К горлу у меня подступили слезы.

— Никто не говорил мне, что это будет так тяжело. Может быть, Бог раздает детей только тем, у кого есть достаточно сил?

Тетя Рут горько усмехнулась:

— Don’t overestimate him[9].

— А может, я просто плохая мать? Рассеянная, нетерпеливая, слишком занятая собой. Или, может быть, в нашей с Яиром любви есть какой-то изъян? Листопад в Люксембургском саду, кафетерий, желтый свет, блинчики с каштановым кремом на прилавке у выхода, выставка портретов Пикассо в Гран-Пале… Да, мы гуляли по Елисейским Полям, чистили озябшими пальцами горячие каштаны… И что? Всё ведь это настолько банально. Подумаешь, всего-навсего первый день беременности…

— А я думаю, что у тебя все наладится, — сказала тетя Рут задумчиво, словно размышляя вслух. — Природа, она свое возьмет.

Я повела ее в столовую на ужин и по дороге спросила, как она проводит свой день.

— Ну, с утра ко мне приходит физиотерапевт. Очень милая женщина, между прочим. Не щадит меня, нагружает по полной программе. Не знаю почему, но, по-моему, она меня любит. Ну а после обеда… После обеда я сначала смотрю фильмы о природе на канале «Наука», а потом — сериал «Красивые и смелые». Ни одной серии не пропускаю, представляешь? Это мое единственное здесь утешение.

У входа в столовую она сжала мне запястье и шепнула:

— Может, хоть сегодня ночью мне повезет и утром я не проснусь? Поцелуй за меня мужа и дочку.

Это было как извержение вулкана. Впервые это произошло в его голубеньком «фольксвагене», который он называл «Бубулиной». Вечером, после урока рисования. Когда все кончилось, я вытащила из-под себя за волосы голую Барби, чья острая нога все это время впивалась мне в спину. Кукла его дочери. А он сел, надел очки, застегнул рубашку, заправил ее в брюки, и стал бормотать:

— Нет, это все как-то нехорошо, неправильно… Тебе ведь всего только пятнадцать… Господи, что я вытворяю? По-моему, я совершенно рехнулся…

Однако на следующий день возле школы меня снова ждала маленькая, улыбчивая «Бубулина», и мы отправились есть хумус в закусочную на заправке. А затем — на Кармель в лес, где сквозь ветви сосен на нас смотрело голубое бездонное небо…

А потом… Потом мы словно сорвались с цепи. Мы занимались этим везде — на скалах, на склоне оврага, в темных переулках. Даже забывали иногда раздеться. Только рубашки задирали повыше, чтобы соприкоснуться горячими липкими телами. Его губы, сочные, как виноград, впивались в мои, его пальцы шарили по моему лицу, наши ноги тесно сплетались, джинсы терлись о джинсы, и мы кончали. Быстро и сладко. Я даже не подозревала, что такое возможно…

Кроме Наоми, об этом никто не знал.

— Ты что, дура? — набросилась она на меня, когда я ей обо всем рассказала. — Как ты могла? Как тебе вообще такое в голову-то пришло?

Возможно, именно тогда в наших отношениях и появилась первая серьезная трещина…

…Мы поднимаемся в гору по Дерех-а-Ям. Дождик, пахнущий влажными соснами, превратился в потоп, а перед глазами у меня бегут и бегут картинки из прошлого…

…Прозрачное, тихое осеннее утро в доме Йоэля. В школе вот уже два месяца забастовка учителей одиннадцатого класса. Его жена на работе, дочка — в детском саду, а мы лежим с ним в постели, скинув с себя одежду, отбросив страх и стыд. Свет, тень, свет. Надо мной взлетает его лицо, и я вижу его близорукие, кажущиеся без очков голыми, искаженные страстью глаза. Всё, всё, всё в первый раз. Запахи. Вкус кожи. Вкус спермы. Застрявший в зубах волосок из паха. Его язык, трепещущий словно крылья бабочки, возле моего цветка…

Или еще одна картинка. Я лежу, положив голову на руку, и улыбаюсь Йоэлю широкой голливудской улыбкой, не стесняясь своих сломанных зубов, а он, голый, сидит на полу, по-восточному скрестив ноги, и рисует меня. Его альбом прикрывает уже обмякший член, а карандаш так и летает по бумаге. Я лежу и впервые в жизни понимаю, что я красивая.