В холоде и золоте. Ранние рассказы (1892-1901) - Леонид Николаевич Андреев

потом начал тяготить своей жалкостью, тем более что он не сумел или не захотел скрыть ее и иногда прорывался жалобами на себя, и потом исчез, спугнутый, вероятно, холодным молчанием. И все они облегченно вздохнули, когда от них убрался этот нескладный юноша с вечно подвернутыми брюками и презрением к слабости. Потом он, кажется, застрелился или утопился, что-то в этом роде. Доктор продолжает искать тех, кого они удалили от себя, – и перед ним всплывает лицо девушки с массой вьющихся волос и широко открытыми, испуганными глазами, точно она испугалась, впервые взглянув на мир, и так и осталась в этом положении… Выперли они и девушку эту: не подходила она к их стаду.

– Ах, какие же мы скоты! – думает доктор, щуря глаза, и нагоняет извозчика. – Поживее, голубчик, скорее!

Ему кажется теперь, что дома, в своих стенах, где он так долго и так удачно боролся с осаждающею его жизнью, он найдет успокоение. Ах, как отчаянно боролись они! Они знали, что на карте стоит их благополучие, самая возможность жизни. И старательно, настойчиво, с жестокостью бессознательно действующих они удаляли от себя все, что слишком громко говорило о горе, о преступлении. На их глазах погибал возле, запутавшись во лжи и правде, человек; совершил проступок – и они не боролись с ним или за него, они бежали от него, точно боясь, что вот через него войдет к ним жизнь со всеми ее страданиями, бежали от него, как от зачумленного, и забивали досками всякую память о нем. Всякий, заходящий в своих стремлениях дальше, чем конка, им ненавистен; утонувшие во лжи, они побивали шутками и, наконец, закрытыми дверями всех ищущих правды. Ах, эта девушка с испуганными глазами! Где она, что с нею, первою осмелившеюся сказать доктору слово «мерзавец!»? Оно было только в глазах ее, доктор не понял тогда его – теперь он понимает.

Да, отчаянно боролись они! Все было пущено в ход, чтобы не пустить за порог улицу с ее жалкими, пошлыми и требовательными фигурками. Они выписывали умеренно либеральную газету, и она с эпическим спокойствием искусившего<ся> в битвах мудреца, сменившего меч на туфли и ночной колпак, сонным голосом рассказывала «Слово о полку Игоря, Игоря Святославича». Рой мелких газеток с их отражением жизни толпы, с их грабежами, убийствами, кражами шумел где-то вдали от них: они не хотели знать, что думает и чувствует настоящая улица. Им так хорошо чувствовалось в обществе этой старой газеты, этого старого друга, увеличивавшего лишь около них число счастливцев, умеренно вздыхающих и умеренно радующихся, и, подобно <им>, открещивающегося от жизни. Доктор вспоминает свою нежную привязанность к этому старому другу, милому и во дряхлости своей, и то, как он дал однажды аннибалову клятву никогда не менять его на другого. А книги? Ведь их читалось много, и не все они звали ко сну и желали покойной ночи. Доктор становился в тупик перед этим вопросом. Книги? Щедрин, например, или Г.Успенский? Щедрина они даже компанией перечитывали: он с женою, профессор с супругою и два доктора. Ну так как же? Но мысль, бросившая свет на прошлое, помогает доктору и здесь. Он понимает, что без улицы совсем обойтись им было нельзя: она их кормит и одевает, она же – претворенная в художественные образы – дает им и развлечение. Но неужели это чтение было только развлечением? Ведь они и волновались, и негодовали, и плакали – да, плакали – созерцая чудные творения могучей и страдающей мысли. Хотя бы тот же Иудушка – какое чувство омерзения, какую невольную дрожь вызывал он в них. И разве не плакали они над Соней, этим типичным порождением улицы? Плакали, негодовали, да. А потом ложились спать или ужинали и ели с большим аппетитом, чем всегда. Доктору вспоминается, как однажды Щедрин допек их своим Иудушкою, и им стало невмоготу. И тогда они – закрыли книгу. И Иудушка исчез. Вот чем и удобна книга, что ее всегда можно закрыть. С одной стороны, она как будто и вводит в жизнь и ведет на улицу, а с другой – ведет она дотуда, докуда доктор хочет, как раз до того предела, когда организм воспримет необходимую дозу волнения, содействующего правильному обмену материй. А свяжись с живым Иудушкою или Сонею – как потом от них отвяжешься. Иудушку еще поколотить можно, а Соню – Соню ведь спасать нужно? А за книгами музыка, живопись, театры…

Доктор мысленно созерцает высокую стену, которою они оградили себя от улицы. Как хорошо и спокойно было за нею! Ни звука не доходит, ни крика, ни плача, не переложенного на музыку или художественные образы. Хорошо, спокойно. Только почему он и тогда как будто боялся улицы? Что это было за минуту душевного прозрения, тогда на даче? И почему он теперь чувствует, что улица как будто вошла в него, завладела им, как чаном? Скорее домой, за привычные милые стены! Ведь еще не поздно возвратиться к хорошему прошлому.

– Куда ты едешь, братец! – сердито крикнул доктор на возницу, повернувшего на улицу, памятную доктору по студенческим воспоминаниям. Не раз он ночью ездил по ней, веселый, пьяный и шумный, но уже несколько лет не видал ее.

– А тут поближе будет, – ответил извозчик.

– Ну поезжай.

Да, вот она, эта улица. Вон и студенты едут. Двое сидят, третий стоит перед ними, дико поет и пьяно размахивает руками. На панели толчется какой-то темный народ. Горят огни трактиров и закусочных. Женские крики, пьяная ругань и смех. Вот и лавочка, где доктор покупал всегда папиросы, а против нее поднимается на гору переулок. Туда заворачивают студенты и останавливаются у подъезда с ярким фонарем.

– Пошел по бульвару, – кричит доктор.

Извозчик, обогнув городового, наблюдающего за порядком и правильным течением разврата, покорно сворачивает в другой переулок. Здесь всюду фонари и гостеприимно, настежь распахнутые двери с прихожими, которые, с намеком на искусство, грубо размалеваны фресками. В открытое окно несется визг скрипки и слышатся крики танцоров и топот их ног. Нагло и смело кричит разврат, не боящийся света.

Наконец, кончался этот переулок. Ряд других, темных и светлых, улиц – и доктор дома. Жены еще нет. Полозов раздевается, идет в кабинет и ложится на диван. Да, здесь спокойнее. Но вот доктор приподнимается на диване и снова со стоном валится назад.

– А про него-то я и забыл! – шепчет он, чувствуя возле себя невидимое присутствие вора. – Ах, зачем я пошел тогда пешком!

Да, зачем он пошел пешком, услыхал этот крик