С кем бы побегать - Давид Гроссман

— В последнее время ты употребляешь много новых слов, иногда тебя трудно понять.

И тряхнула золотистыми волосами. Вот в ту минуту Тамар и осознала, что она уже не с ними, что она требует от них нечто такое, что они не могут, да и не хотят ей дать. Больше она не рассказывала, просто шла рядом, притихшая и словно побитая, а Идан и Ади возобновили разговор, который спокойно потек уже без нее, — неприятный порыв ветра пронесся над их головами и затих. Она продолжала шагать рядом, продолжала улыбаться их шуткам, а острые ледяные ножницы точно вырезали ее фигуру, изъяв ее из общей картинки.

Столовая опустела, зато двор заполнился танцующими. Музыка струилась по телам, в ночном воздухе плыли облачка дыма. Парень с длинной косой, заплетенной с цветными лентами, заиграл на гитаре и запел, и все присоединились к нему. Парень пел:

Звезда Давида раскололась…

А они, с тихим подвыванием:

Идеи Герцля померли давно…

А он:

И сгнили в яме под колючей саброй…

А они отозвались, покачиваясь с поднятыми руками:

Но все по плану точненько идет.

Тамар стояла у окна в пустой столовой и смотрела во двор. Они казались ей ломкими стебельками, когда раскачивались вот так по-детски.

Душа моя лишь отдохнуть мечтала,

И не хотелось ей играть в войну,

Но армия у нас — обязанность народа,

Я так ужасно армию люблю!

Тут кто-то жутким голосом завопил: «Я так уж-ж-жасно армию люблю!!!»

Держать ружье, как свойственно мужчине,

И, как мужчина, головы сносить,

Шагать к могиле по-мужски, бесстрашно,

И все по плану точненько идет…

И вдруг со всех сторон двора грянул отчаянный рев:

А пошел он на хрен, этот план!

Еще, и еще, и еще раз, и так десятки раз, долго-долго, может быть, полчаса — одно и то же, как молитва, отчаянная молитва навыворот. Под конец уже и Тамар мычала песенку, стояла и мычала вместе со всеми, как все: «А пошел он на хрен, этот план». И картина перевернулась, встав с ног на голову, и вдруг Тамар отчетливо поняла, что это именно они правы, они честны перед собой, это они решились восстать, возмутиться, заорать во все горло.

Ведь кто она такая по сравнению с ними? Хорошая домашняя девочка, голова два уха. А они, с каким отчаянием отказываются они быть частью этой циничной, лицемерной игры, построенной на наживе и грубой силе… На миг она позавидовала их свободе, их бесстрашной готовности все вокруг раздолбать, ухнуть в бездонную тоску, отказаться от дома, родителей, семьи, которая все равно — не более чем иллюзия, еще одна разновидность приятного наркотика, утоляющего боль и снимающего стресс…

Тамар повернулась, чтобы уйти к себе в комнату, и наткнулась на группу парней и девушек, преградивших ей путь. Смеясь, они пританцовывали перед ней, кланялись в пояс, а один, кучерявый коротышка из трио акробатов, взмолился:

— Мать моя женщина, да ведь я тебя до сих пор вообще не видел, не знал, что ты существуешь! — У него было мрачноватое лицо и слегка свистящий голос. — Но после того, как ты запела, — да я тут же затащился! Останься, побазарим, а? Ну раскрой нам тайну: кто ты такая? Ну ты чего, а?

Тамар рассмеялась: нет-нет!

Уличный поэт преклонил перед ней колено:

О Тамар, Тамар,

Твой бесценный дар

Будит в сердце жар.

Не бросай, Тамар,

Как дурной товар!

Я вокруг Тамар

Буду виться, как комар.

Она снова рассмеялась: нет-нет!

Откуда ни возьмись выскочили две девушки — смуглые, таинственные красавицы, две близняшки-экстрасенсы.

— Ты не против минутку постоять тут между нами? Дашь нам ручку? Сразу обеим… постой, в чем дело?

Тамар затрясло. Только этого ей не хватало. Она с трудом улыбнулась, а вся компания толпилась вокруг нее, звала ее, манила. Тамар раздвинула их и ушла. Ей нужно было остаться одной.

Через два часа в комнату вернулась Шели, взбудораженная, пропахшая марихуаной. А возможно, и слегка под кайфом. Во всяком случае, в комнату она ворвалась с шумом, запуталась в платье, разбудила Тамар, чтобы та расстегнула ей застежку сзади. Извинилась, что она в таком состоянии. Похвасталась, что лизнула марку. Сонная Тамар спросила — зачем. Шели чуть не лопнула со смеха.

— Месяц ты здесь и еще не знаешь?

Ни итальянского, ни торчальского.

— ЛСД. Кислота. Вот зачем. Слушай, между нами, ты с этим чуваком? С Шаем?

— Что с ним? — Тамар в мгновение ока очнулась.

— Да ты чего подпрыгиваешь? Я уже давно заприметила, что между вами чего-то есть.

— Между нами?!

— Точно! Взгляды. Все время. Ты чего думаешь, я не видела? Вы вместе, как под кайфом. Ты хватаешься за свою рожу — и он за свою… Прямо танец такой! А сегодня, нет, как вы спелись!

— Я с ним вообще не знакома, — с преувеличенным возмущением сказала Тамар.

— Но может, раньше, а? В прежнем воплощении? Имей в виду, я верю во всякое такое.

— Ну разве что в прежнем воплощении, — согласилась Тамар.

— А видала ямочку у него? — пришла в восторг Шели. — Он тут, может, с год, а я ее в первый раз углядела!

— Да, — шепнула Тамар. — Он милый.

— Только смотри, не влюбись. Он парень конченый. Все время под кайфом. Без этого дела едва тянет.

Тамар постаралась облепить дрожащие струны своего голоса бетоном и цементом.

— А почему его так стерегут? Почему за ним всегда ходит кто-нибудь из этих? Ведь за ним одним так смотрят.

Шели сидела на кровати в одних трусиках. Она была совершенно равнодушна к своей наготе и совсем не стеснялась своего крупного, костлявого тела. Она рассмеялась:

— Ну ты вообще! На тебя посмотреть — с луны свалилась, а чего потом выясняется? Все на ус мотаешь… Бульдоги-то? Это потому… он пытался когти рвать.

— Когти рвать? А я-то думала, что если кто хочет уйти… то может и уйти… Разве нет?

Шели молчала, скобля лиловый лак на ногте правой ноги.

— Шели!

Тишина.

— Шели! Будь человеком, ей-богу!

— Ладно, — наконец вздохнула Шели. — Кто так, средненький, так Пейсах запросто позволяет ему свалить, если он ему все долги возвратил, ясное дело…

— Долги?

Тамар насторожилась, вспомнив, что Шай говорил по телефону что-то про деньги, которые он тут задолжал.

— Ну, этот его блокнот весь счетами исписан. Сколько мы ему должны за жилье, жрачку, электричество. Так если ты средненький, так себе, и хочешь отсюда свалить, то ты ему платишь, умасливаешь своих предков, от которых слинял, чтобы расплатились за тебя, стреляешь у приятелей, хапаешь у старушек на улице, у детишек, пока не выплатишь ему до копья, и тогда он тебя не держит, свободен. — Она закурила, глубоко затянулась. — Но если ты стоящий, то отсюда так скоро не вылезешь. Ведь этот Пейсах… у него такие счета есть — тебя и адвокат от него не выцарапает. Он тебя с того света достанет. Были тут всякие истории…