Я — посланник - Маркус Зузак

— Бедняга, — вздыхает Ричи.

Марв насупленно отвечает:

— Это точно.

— Не ты, — фыркает Ричи. — Он!

И кивает на собаку.

— Так, ребята, — подытоживает Одри. — Кончайте пререкаться.

И подает мне фотоаппарат.

— Вперед, Марв. Собака ждет твоих лобзаний.

Сгорбившись, словно все скорби мира легли ему на плечи, с застывшим от ужаса лицом, Марв замирает перед мордой Швейцара. Пес отчаянно нервничает и готов разрыдаться — глаза так и набухают слезами, черно-золотой мех встопорщен.

— А он так и будет сидеть с высунутым языком? — стонет Марв.

— Он же собака, — отрезаю я. — Как еще он должен сидеть? С чашкой кофе?

На лице у Марва проступает крайнее отвращение. И все же он берет себя в руки — и делает ЭТО. Наклоняется и целует Швейцара в морду, причем довольно долго не отлипает: времени хватает, чтобы я успел сфотографировать, Ричи и Одри — похлопать в ладоши и покричать от радости, а потом — все втроем — разразиться диким хохотом.

— Ну что? Не так уж это было и сложно, а? — смеется Ричи, но Марв бежит прямо в туалет.

Бедный Швейцар.

Я целую его сам — в лоб. И выдаю лучший кусок индейки.

«Спасибо», — улыбается пес.

Милая у него все-таки улыбка.

Потом Марв немного приходит в себя и даже смеется вместе со всеми. Но, несмотря на все наши попытки расшевелить его, продолжает жаловаться на вкус псины во рту.

Мы пьем, едим и играем в карты. Потом в дверь стучат, пришел парень Одри. Он присоединяется к компании, выпивает и ест креветки. Хороший парень, глядя на него, думаю я. Но Одри его не любит.

Тут до меня доходит: именно поэтому она с ним и встречается.

Одри нас покидает, но мы решаем, что грустить не о чем. Ричи, Марв и я доедаем все, что можно, потом допиваем все, что было, и идем бродить по городу. В конце Мэйн-стрит горит огромный костер, туда-то мы и направляемся.

Сначала нас немного шатает, но, когда мы доходим до костра, вокруг которого идет общее веселье, хмель почти выветривается.

Какая чудесная ночь.

Народ танцует.

Громко разговаривает.

А вон уже кто-то дерется.

Так всегда случается в Рождество. Люди словно сбрасывают напряжение, которое копилось целый год.

У костра я вижу Энджи Каруссо с детьми. Точнее, это они меня видят и подходят.

По ноге кто-то стучит. Я гляжу вниз и вижу одного из ее мальчиков. Того, кто постоянно плачет.

— Здрасьте, мистер, — приветствует он меня.

Обернувшись, я вижу Энджи Каруссо с мороженым в руке. Она вручает его мне и говорит:

— С рождеством, Эд.

Я с удовольствием принимаю вафельный рожок.

— Спасибо. То, что нужно.

— Это каждому время от времени нужно, — улыбается она в ответ.

По лицу видно: Энджи счастлива от того, что может хоть немного отблагодарить за услугу.

Я откусываю от шарика и спрашиваю:

— Как дела?

— А… — отмахивается она, взглядывая на детей. — Так, помаленьку. Вот пока жива, как видишь. Это тоже неплохо, согласись. — Тут она что-то вспоминает. — Да, спасибо за открытку.

Толпа постепенно относит ее в сторону.

— Пожалуйста! — кричу я вслед. — Хорошо вам повеселиться!

— Приятного аппетита! — смеется она в ответ.

Энджи уже около костра.

— Что это было? — интересуется Марв.

— Да так, одна знакомая.

До этого мне никогда не покупали на Рождество мороженое.

Я смотрю на костер и наслаждаюсь тем, как сладкий шарик холодит губы.

За спиной слышно, как отец говорит сыну:

— Еще раз увижу, дам такой поджопник, что в костер улетишь. Понял, нет?

Потом голос смягчается, и в нем звучит свирепый сарказм:

— А разве мы хотим, чтобы наш малыш упал в огонь? Нет, мы совсем этого не хотим! Да и Санта-Клаус расстроится, правда, сынок?

Марв, Ричи и я наслаждаемся этой тирадой.

— Да, — счастливо вздыхает Ричи. — Правильно говорят, Рождество — семейный праздник.

Всем нам приходилось слышать такое от отцов — уж по разу точно.

Тут я вспоминаю о своем отце. Мертвом. Похороненном. Это первое Рождество без него.

— С Рождеством, папа, — шепчу я и отвожу глаза от костра.

Тающее мороженое течет по пальцам.

Праздник все продолжается, и ближе к утру Марв, Ричи и я теряем друг друга: толпа плотная, не успел оглянуться — все, друзей не видно.

Я иду через весь город на кладбище. Долго сижу над могилой отца. С кладбища виден далекий огонек — это костер. А я сижу и смотрю на надгробие, на котором выбито отцово имя.

Я плакал на похоронах.

Слезы текли и текли по лицу, а я стоял и молчал, потому что мне не хватило мужества выйти и что-нибудь сказать. Все стояли и думали, что вот — хоронят пьяницу. А я помнил много чего другого.

— Он был джентльмен, — шепчу я, стоя над могильным камнем.

«Почему, ну почему я тогда промолчал?» Вот что меня мучает. Отец за всю жизнь не сказал никому плохого слова. Никого не обидел. Да, он не добился в жизни многого, и мама злилась, что он не сдержал обещаний, но все равно — кто-то же должен был произнести добрые слова над его могилой. Хоть кто-то.

— Прости, пап, — говорю я сейчас и встаю. — Прости меня, пожалуйста.

И ухожу, мучимый страхом.

Неужели мои похороны будут такими же? Равнодушные люди постоят над могилой и молча разойдутся?

Нет, я такого не хочу. Не хочу, чтобы над моим гробом молчали.

Просто для этого нужно жить настоящей жизнью. Жить. А не прозябать.

И вот я иду.

Просто иду.

Добравшись до дома, я обнаруживаю Марва: он спит на заднем сиденье своего рыдвана. И Ричи — тот сидит на крыльце. Ноги вытянуты, спина прислонена к растрескавшемуся бетону. Приглядевшись, я обнаруживаю, что Ричи тоже дрыхнет. Дергаю его за рукав.

— Ричи, — шепчу. — Проснись.

Он распахивает глаза.

— А? Что? — Перепугался, видно, спросонья.

— Ты уснул у меня на крыльце, — объясняю я. — Иди-ка лучше домой.

Он встряхивается, смотрит на месяц в небе и говорит:

— Я ключи у тебя на кухонном столе забыл.

— Ладно, пойдем.