Женщина и мужчины - Мануэла Гретковска

С верхушки фруктовой пирамиды она взяла яблоко и, пока разносила пирожные, усердно его грызла. Время от времени ее посещала мысль, что если бы тогда, на Пасху, она так самоотверженно не готовилась к празднику, не испекла бы тех чертовых пирожных с орехами, Марек не повредил бы зуб, не познакомился с Эльжбетой и сегодня был бы с ними… Ведь у них там на телевидении столько молодых привлекательных девушек… так почему же Эльжбета?… Быть может, Иоанне не следовало быть такой идеальной, такой совершенной домохозяйкой и вполне достаточно было бы выглядеть обыденно, готовить средненько, а все свое совершенство оставить для работы?… Ну что ж, теперь она создает гениальные рецепты пирожных, помогает своим поварам расставлять на них последние акценты – где засахаренную вишенку, где орешек, как будто все эти вишенки и орешки повлияют не только на чей-то аппетит, но и на чью-то судьбу.

Павел привязал Пати к прилавку, а щенка оставил при себе. Героический пафос Иоанны, угождающей гостям, раздражал его: он понимал, что под всем этим глянцем кроется болезненное беспокойство, желание преподать черни урок хорошего вкуса и безупречных манер. Проходя между столиками, Иоанна собирала сливки восхищения: мужественная одинокая мать, настоящая полька, сколько дел переделали эти руки… Павел знал, что вся ее самоотверженность и забота о детях – невидимая броня на обнаженной груди Свободы, сражающейся на баррикадах бытия.

Она подошла к нему.

– Музыка не слишком громкая?

– Нет, они, – он подтянул поводок, указывая на собак, – не боятся шума.

– Я, наверное, куплю детям голдена. У нас когда-то была дворняжка… После ухода Марека собака нас… подбодрит.

– Золотистые ретриверы ласковые, но глупые.

– Да что ты болтаешь, они любят людей, детей обожают.

– Ну вот сама и увидишь, – немного погасил ее энтузиазм Павел. – А у тебя куча знакомых, – с уважением признал он. – Это Габрыся? – помахал он рукой девушке в черном, которая выбирала диски. – Повзрослела.

– Клевая тусовка! – кивнула Габрыся матери на все прибывающих гостей.

– Она обрезала косу?! – подсела рядом Клара. Ее сильно подведенные глаза и губы лишь подчеркивали грусть и печальную гармонию черт, незаметную в повседневности.

– Габрыся? Сама обрезала и даже не пошла к парикмахеру подровнять, – понизила Иоанна голос. – Схватила ножницы – и чик-чик. Отец должен был за ней приехать, но отменил встречу. Она навила косу на палочку, воткнула в цветочный горшок и отнесла ему в офис. Его не было на работе, так она оставила ему записку:

«Лучше цветы в горшках, чем срезанные», и увидела, что Марек убрал их фото со своего стола. Фотографии своей подстилки, правда, не поставил, но детей убрал. Тогда Габрыся сняла блузку и в лифчике пошла на конференцию директоров, продемонстрировав свой вколотый в тело корсет. С Мареком чуть инфаркт не случился – как же, его доченька, голая, с пирсингом, на людях!

– Разумная барышня, можешь за нее не бояться, – убежденно заявил Павел.

– Отплатила ему за все. – Иоанна постоянно следила взглядом за тем, довольны ли ее гости.

Павел отвязал Пати.

– Я пойду собирать ветки.

Он намеревался развести костер в старом песчаном карьере. С ним пошла Клара, ведя на поводке своего Нехочуйского. За кондитерской тянулся реденький лесок. На слабых ветках трепались одноразовые пакетики и ленточки, словно остатки декораций после карнавала покупок в пригородных торговых центрах.

Павел и Клара дошли до впадины, в глубине которой виднелся заржавевший ковш экскаватора. Сойдя вниз, они выбрали место подальше от деревьев; с одной стороны был пологий спуск, с другой – песчаный обрыв. Павел притащил пару заранее припасенных досок, на которых можно было сидеть, и обрубки пней; пригодились и ветки, которые они собрали по дороге.

– Апорт! – бросила Клара палку Пати, чтобы та не растаскивала сложенный хворост.

Павел уже не уговаривал Клару взять Нехочуйского. Со своим психотерапевтом он проанализировал, откуда у него потребность подарить Кларе щенка: это он сам, Павел, нуждался в нежности и, отождествляя себя с собакой, стремился отдать Кларе самую хрупкую часть своего существа. Клара, будучи беременной, искала у него поддержки: правильно ли она поступает, уходя от Яцека и порывая с Юлеком? Тогда, шутя, Павел сказал ей, что самое лучшее воспитание заключается в том, чтобы оградить детей от влияния мужчин. К такому выводу он пришел, выслушивая жалобы своих заплаканных пациенток. Он едва сдерживался, чтобы не сказать им правду: брак – это мезальянс, это союз особей, изначально принадлежащих к разным биологическим видам. Мозг женщины и мозг мужчины различаются между собой. Скрещивание родственных видов, к примеру осла и коня, – возможно, но это вредит потомству, поскольку рождаются бесплодные мулы. «Ваш, пани, брак, ваша любовная связь вредит развитию ваших детей – они вырастут мулами в эмоциональном плане!» Разумеется, он не мог так сказать, это было бы нарушением профессиональных принципов. Но когда он слушал все те ужасы, о которых рассказывали ему заплаканные женщины, его мозг реагировал не по-мужски, проникаясь всей полнотой сочувствия к ним.

Кларе, размышляющей над участью одинокой матери, он подсунул свежий номер «Science»,[94]в котором английские ученые опубликовали результаты исследований строения человеческого мозга у мужчин и женщин. Они пришли к выводу, что у мужчин слабее развиты лобные доли, отвечающие за общественные контакты и планирование деятельности, вследствие чего они способны точно и четко концентрироваться на одной области или же на одной проблеме, обнаруживая слабость в других сферах. Такая особенность функционирования мужского мозга ближе к состоянию аутизма, чем к норме.

– Неужели надо быть английским ученым, чтобы это обнаружить? – сказала Клара, возвращая Павлу журнал. – По-моему, для этого достаточно иметь отца, мужа, брата…

Павел размышлял, не предложить ли ему Кларе жить вместе. Она была единственным человеком, рядом с которым он сам приближался к тому состоянию, о котором ему часто рассказывали пациенты, – потеря контроля над собой, неразумные, ничем не оправданные поступки… Но он уже врос в свое одиночество. Да и за Кларой, увы, тянется хвост привычек, сообщающих ее жизни хрупкое равновесие – такое равновесие можно пошатнуть, всего лишь поставив тарелки на столе в ином порядке… Но Клара была очень важна для Павла. Ради нее он был готов имитировать любовь в миниатюре, довольствуясь ролью заботливого и нежного друга. Он, сторонник глубокого психологического анализа, к своему собственному случаю применил бы даже бихевиористскую терапию, которой всегда пренебрегал. Он бы дрессировал сам себя. Был бы собакой, слюноотделение которой зависит от колокольчика, возвещающего о времени приема пищи. Наградой бы ему стала не любовь – он не верил в нее, – наградой стал бы ребенок, возможность наблюдать его с самого рождения, отслеживать прогресс, процесс его превращения в полноценного человека… И, что немаловажно, – разгадать феномен: почему уже у двухлетнего ребенка интеллект выше интеллекта самой умной собаки?