Если очень долго падать, можно выбраться наверх - Ричард Фаринья

— Это все из-за мартышки, ты бы не говорил, если б знал, — устало сказал он.

— Что еще за мартышка?

— Там, в Афине.

— Ого, старик, неужели ты ширялся?

— Нет, детка, эта тварь другой породы. А может и нет, я так и не понял. Блэкнесс ищет картину, сечешь?

— Ты вообще-то себя нормально чувствуешь?

— Бет говорит, он никогда ничего не найдет, а Кристин боится, что оно придет опять.

— Ох, бля…

— Он хотел ее убить, ясно?

— Пошли выпьем.

— Он вонял мочой.

— Чуть-чуть «Джонни Уокера» — для твоей головы в самый раз, или белого «бакарди».

— Но в комнату Ким оно не войдет никогда. Там аромат Невинности. Засекла меня с торчащим хером, теперь эта штука засела у нее в голове, будет думать черт знает что.

— А может по корытцу мартини?

Они сидели за плетеным столиком в небольшом танцзале и тянули мартини. Четверка музыкантов наигрывала мамбо и ча-ча, в центре покачивались бумажные шляпы пассажиров, сквозь иллюминаторы время от времени пробивались лучи с Флорида-Киз. Корпус корабля приятно вибрировал, в воздухе разносился теплый аромат Карибского моря. Хефф нетерпеливо ждал, когда появится его деловой партнер, а приведенный в чувство всесильным алкоголем Гноссос поглядывал на него с растущей ностальгией.

— И все-таки, что ты собираешься делать с Джек?

— Пока не знаю. Расскажи про мартышку.

— К черту мартышку.

— Послушай, старик, сперва ты залипаешь на каких-то демонах, а теперь хочешь, чтобы я забыл? Кто я тебе — бессловесное ухо?

Гноссос кинул ему сигарету и усмехнулся.

— Меня больше волнует твоя шея. Свернешь ведь, с такими-то горами.

— У меня крепкая шея, разве не видно?

— У этих кошаков настоящие пистолеты, не водяные — пробивают навылет дерево.

— Я разбираюсь в пистолетах, старик, я ходил в гарлемскую школу.

— Не тащи сюда черно-белых, детка, мне надо знать, будет с тобой Джек или нет.

— Доберемся до Гаваны — посмотрим: встретимся с людьми, добудем инфу из первых рук.

— С Буддой? Думаешь срубить бабок?

— Возможно. Я не могу сейчас обо всем говорить.

— Красный Хеффаламп.

— Замнем.

— Они играют в пятнашки, детка.

— Знаю, но что с того? Я сыт по горло: все только пиздя т, и никто нихера не хочет делать. Кошак из Сьерры уже поднялся, обратно его не загонишь.

— Я от него балдею, детка — он лихо свингует, я просто торчу.

— Он классный, старик, он сам по себе. Батиста со своей армией ловит его по всему острову, а ему пофиг.

— Если он творит все это один, то да, у него есть чему поучиться. — Гноссос чертит на запотевшем стакане полоски. — Джек лучше туда не лезть.

— Она сама разберется.

— Может быть. Но это не значит, что ты можешь чистеньким уйти в сторону. Просто разойдитесь по нулям, в таком вояже тебе не нужны поклонницы. И уж точно — отчеты в Афину.

— Это нечестно, старик….

— Ты знаешь, о чем я.

— Может быть.

— И еще, это важно, ты слушаешь?

Он не успел договорить — внимание привлек небольшой переполох, вдруг поднявшийся в танцзале. Огромная, как дирижабль, фигура, разметая всех по сторонам, прокладывала себе путь сквозь качающиеся пары. Фигура была одета в шелковый двубортный костюм, бордовую шляпу, бело-коричневые туфли и курила черную итальянскую сигару.

— Кажется, это ко мне, — заерзал Хефф.

По-слоновьи переставляя ноги, человек направлялся к их столику. Во рту у него не хватало зуба, а пиджак угрожающе топорщился. Увидав их и не обращая внимание на перешептывание туристов, он расплылся в улыбке. Гноссос полюбовался на отвисшую челюсть Хеффалампа и объявил:

— Аквавитус.

— Хноссас, — достаточно громко отозвался человек и протянул унизанную кольцами руку. — А ты, верно, будешь Хипаламп?

Сигарета неуклюже вывернулась у Хеффа изо рта и плюхнулась в мартини.

— Я к вам присяду, аха? — спросил Аквавитус. — Потолкуем о деле. — Он опустился на стул; в это время от эстрады отделился скрипач и принялся бродить между столиков. Подошел робко улыбающийся официант. — Мне, — приказал Аквавитус, — «Бролио Кьянти» 47-го, халоднае, но штоб не сильно, ты меня понял. Ребятам — чего хотят.

— Мартини, — сказал Гноссос. — Без оливки, а ободок протрите лимонной коркой.

— И штоб мы тебя не ждали. — Официант собрал посуду и умчался к стойке. Аквавитус заметил приближающегося скрипача и вполголоса выругался. Потом угрожающе прошептал Гноссосу и Хеффалампу. — Шшас отвалит. Подхребет — пристрелю, ага?

Хефф закинул в рот пригоршню орешков.

Сигара погасла, и Аквавитус принялся шарить по карманам в поисках спичек. Официант принес свечу. Аквавитус схватил ее, задул пламя, разломал пополам и бросил на стол.

— Пушшай попрыхают, — подмигнул он Гноссосу, — разболтались мне тута. Как жисть, Хипаламп, рад знакомству, надумал кой-куда сгонять, аха?

Хефф подавился орешком, а Гноссос усмехнулся.

— Пацан работает на тебя, Джакомо? Немножко бабок на стороне?

— А то, — сказал Аквавитус. — Усе на меня работают. Зря што ль Джакомо разползся на увесь мир, ты меня понял. Как жисть, Хноссас, надумал у отпуск? Пацанам сказать, штоб навестили у Афине, Хипа пацанам?

Глаза у Хеффа стали круглыми, и он закинул в рот новую порцию орешков. Появился первый официант со стаканами и бутылкой «Бролио». Аквавитус приложил бутылку к щеке и выставил вперед большой палец:

— Забыу, как бычок у хлазу шыпить?

Официант отпрянул, но все же спросил:

— Слишком холодное?

— Ты, Fаrabutto[55]! — прорычал Аквавитус. — Теплае, не халоднае. Шкуру спушшу. Штоб было халоднае.

— Si, senor.

— Пей, Хипаламп, маленько мартини, ахга? Крепкая штука. — Затем Гноссосу: — Он любит крепкие штуки, этот Хипаламп, ты ехо знаешь, как он у деле?

— Нормально, Джакомо, душой он итальянец.

— Ишь ты. — Он вдруг наклонился и интимно зашептал, дыша на них чесночными и баклажанными парами. — Я ехо отправлю у новае место. Он мне нароет, этат пацан. Это Хип присоветовал.

Хефф с Гноссосом переглянулись.

— Хип?

— Ага, Хип — хаварит, Хипалампу усе равно на Кубу, ха-ха, мож надумает срубить бабок на стороне, как ты толкуешь, кой-куда сханяет, ха-ха.