Слова, которые мы не сказали - Лори Спилман

Энни молчалива, как и я. Мама старается разрядить обстановку, предлагая еще пирога и мороженого.

Как мы могли предполагать, что вшестером спокойно сядем за стол, откроем бутылку вина, будем болтать и веселиться? Это же невозможно. Дети Боба мне не брат и сестра, они не обязаны меня понимать и прощать. Мне странно даже то, что Энни все еще с нами. Может, причина в том, что ей неловко за реакцию брата или стало жаль мою маму, ведь она так готовилась.

Слава богу, Лидия не может долго молчать. Она рассказывает о своей трудной борьбе с бронхитом, лошадке по имени Сэмми и лучшей подруге Саре.

– Сара умеет делать сальто назад, она занимается гимнастикой, а я пока только вперед. Я покажу тебе, Анна, если хочешь.

Я благодарно улыбаюсь девочке. Хорошо, что она еще маленькая. Знай Лидия, сколько боли я причинила ее матери…

– Очень хочу, – говорю я, откладывая салфетку. – Давай посмотрим, чему ты научилась.

– У вас пять минут, – говорит Энни. – Нам надо ехать.

– Но мне надо попрощаться с дедушкой.

– Давай живо.

Мы с Лидией выходим из кухни, и я слышу за спиной мамин голос:

– Еще кусочек, Энни? И кофе?

– Ты так любишь дедушку? – спрашиваю я, когда мы выходим на веранду.

– Очень, но видела его только два раза. – Лидия надевает желтые шлепки. – Мне всегда хотелось, чтобы у меня был дедушка.

Господи, и у нее я украла Боба. По моей вине и сам Боб был лишен радости общения с внуками. Лидия прекрасно исполняет элемент и возвращается в исходную позицию. Я хлопаю в ладоши и смеюсь, хотя на сердце у меня сейчас совсем другое. Я постоянно думаю о том, скольким людям я испортила жизнь.

– Браво! Тебе надо хорошенько подумать об Олимпийских играх – 2020.

Лидия кашляет и надевает шлепки.

– Спасибо. Вообще-то я хотела создать танцевальную группу. Через два года я уже буду в старших классах. А мама хочет, чтобы я играла в футбол, но я его не люблю.

Я смотрю на милого, беззаботного ребенка с тонкими длинными ногами и намечающейся грудью. Как она прекрасна. Интересно, когда же к нам начинает прилипать все дурное и панцирем закрывает эту первозданную красоту?

– Слушай себя, – говорю я ей, – и это будет правильно. – Я беру ее за руку. – Пойдем, ты попрощаешься с дедушкой.

Боб лежит в кровати на пледе. Розовая кожа блестит, волосы растрепаны, и он похож на ребенка. У меня сжимается сердце. Заслышав кашель Лидии, он открывает глаза.

– Прости, дедушка, – говорит она, забирается на кровать и устраивается рядом.

Он обнимает ее и прижимает к себе, а она льнет к нему всем своим худеньким тельцем.

Я протягиваю Лидии любимую деревянную головоломку Боба и целую ее в щеку. Он переводит взгляд на меня, и я вижу, что он меня узнал. Затем глаза становятся мутными, и он принимается разглядывать головоломку.

– Смотри, – говорит ему Лидия, указывая на кусок самолета. – Это должно быть здесь.

Я поворачиваюсь к двери, чтобы выйти, и вижу на пороге Энни. Она заходит и смотрит на кровать, на лежащего отца и дочь.

Внезапно она мрачнеет и бросается вперед.

– Отойди от него! – кричит она и хватает дочь за руку. – Сколько раз я говорила тебе…

– Энни, – перебиваю ее я, – не волнуйся, я же сказала тебе…

Слова застревают в горле, когда я вижу ее искаженное болью лицо. Она внимательно смотрит прямо мне в глаза. Ты сама пережила это? Сексуальное домогательство?

Нет необходимости произносить это вслух, она читает вопрос в моих глазах. Стоя в другом конце комнаты, я вижу ужас в направленном на меня взгляде и не могу не заметить легкий кивок.