Три позы Казановы - Юрий Поляков

По Москве поползли тяжёлые слухи о новом преступлении советской власти, запретившей необыкновенно талантливый и отчаянно смелый фильм молодого гения Жарынина, который бросил страшную правду в сытые морды кремлёвским старцам. Тем временем виновник этих слухов каждый день являлся на студию, садился в маленьком зальчике и смотрел, смотрел свой злополучный фильм. Чем дольше он вглядывался в кадры, тем гаже становилось у него на душе. Подобно тому как в разлюбленной женщине с каждым новым свиданием мы находим всё больше недостатков, несуразностей, уродств и пороков, так Дима в своей ленте обнаруживал всё больше глупых изъянов, мелкой манерности, пошлой претенциозности, нелепой самонадеянности и позорной беспомощности. Без всякого худсовета он сам себе поставил страшный диагноз: «бездарен!» В сущности, ничего страшного в этом нет. Как учил Сен-Жон Перс, «все рано или поздно осознают свою бездарность. Главное – не делать из этого поспешные выводы!»

Но Жарынин сделал…

Чёрная весть об очередной чудовищной попытке Кремля задушить свободолюбивые порывы советского инакомыслия просочилась за рубеж. Тот самый разоблачённый журналист «Нью-Йорк таймс», не увидевший фильма, накатал восхищённую рецензию, которая называлась «В устье ГУЛАГа» и заканчивалась словами: «Если в СССР стали снимать такое кино, Империя Зла стоит на пороге великих потрясений!»

А Жарынина во время очередного просмотра при виде волосатого уха Джагурданяна просто стошнило, и он принял решение смыть картину, чтобы не осталось и следа его творческого позора. Ныне, обличая советскую власть, считают, будто картины смывали из-за какой-то зоологической ненависти к культуре. В действительности это делали по двум причинам: из осторожности и экономии. Плёнка – материал легковоспламеняющийся, и хранить в больших количествах неудачные или забракованные начальством ленты небезопасно с пожарной точки зрения. Кроме того, в специальной лаборатории из уничтожаемых фильмов добывали серебро, которое затем отправляли на Шосткинский комбинат, где из него делали новую плёнку для создания более высококачественных кинопродуктов.

Воздавая себе отмщение, Жарынин сложил коробки с позитивами в яуфы (это такие железные бочонки с откидными крышками) и потащил их в лабораторию. Конечно, можно было просто порвать плёнку в клочья или сжечь где-нибудь на пустыре, но воспалённым сознанием Димы овладела идея фикс: смыть, только смыть, и лучше – кровью. Приближался Новый год. В лаборатории нервничали и торопились: чтобы получить тринадцатую зарплату, надо было хоть на полпроцента перевыполнить план добычи серебра. Приди Дима в другое время, яуфы у него никто бы не принял без сопроводительных документов. Но осатаневшим трудягам было не до бумажек – они спешили. Жарынин пообещал принести разрешение, подписанное начальством, завтра и оставил фильм на верную гибель. Уходя, он несколько раз порывался вернуться, забрать яуфы и зарыть их где-нибудь, как Эйзенштейн – последнюю часть «Ивана Грозного». Но, пересилив себя, самоотмститель добрёл до ресторана Дома кино, где и напился с Пургачом до счастливого беспамятства. Утром Непилова, брезгливо глядя на измятого мужа, спросила, что случилось.

– Я смыл позор! – ответил тот и нехорошо засмеялся.

А между тем советские правдоискатели сквозь треск и вой радиопомех услышали статью «В устье ГУЛАГа» по «Свободе» в задушевном исполнении беглого актёра Юлиана Панича, – и Жарынин проснулся знаменитым. Со словами поддержки молодому бунтарю позвонили (с супругами) Солженицын, Ростропович, Аксёнов, Сахаров, Синявский и множество других безымянных борцов за вашу и нашу свободу. (Некоторые тут же проинформировали о содержании телефонной беседы своих кураторов из Пятого управления КГБ.) Все, конечно, жаждали увидеть легендарную ленту, Елена Боннэр предложила устроить тайный просмотр с приглашением дипкорпуса у них на даче. Но Жарынин всем коротко ответствовал:

– Нету. Смыли…

– Смы-ыли! – Жуткое слово пронзило навылет слышащую «голоса» отечественную интеллигенцию.

– Смы-ыли! – болью отозвался этот вандализм на всех думающих кухнях страны.

– Смы-ы-ыли! – сжались в бессильном гневе кулаки. – Мы вас самих всех когда-нибудь смоем, сволочи!

А тем временем прозаик Тундряков вышел из запоя, трезво посмотрел на вещи и разоружился перед советской властью. В «Литературной газете» появилась его душераздирающая исповедь о том, с каким злодейским коварством, туманя мозг алкоголем и соблазняя плоть юными отказницами, у него вымогали и вымогли-таки подпись под петицией Гельсингфорсской группы. В ЦК посовещались и решили поощрить такую редкую самокритичность. Поступило указание перемонтировать фильм «Двое в плавнях», дать какую-нибудь премию и пустить вторым экраном.

Ермаков срочно позвонил Репьеву, Репьев – Уманову. Глава седьмого объединения вызвал дядю Витю и приказал: «Давай как обычно!» Кудесник перемонтажа пошарил по полкам, заглянул во все шкафы и подсобки: «Нету!» – «Как – нету?» Обыскали все углы и закоулки, провели служебное расследование, и выяснилось невероятное: картина смыта, причём обманным способом, без малейшего разрешения начальства! Полетели головы, а уцелевшие лишились тринадцатой зарплаты. Уманов слёг с неподтвердившимся инфарктом и переждал бурю в больнице. Делом заинтересовались в КГБ, ведь за вычетом добытого серебра Жарынин нанёс ущерб государству в размере 860 358 (восьмисот шестидесяти тысяч трёхсот пятидесяти восьми) руб. 49 коп., затраченных на производство фильма. А это, между прочим, хищение в особо крупных размерах…

Диму, который уже успел хлебнуть диссидентской славы, обжить лучшие московские салоны инакомыслия, выпить на брудершафт со светочами неброского сопротивления, отмстить неверной жене в объятиях раскомплексованных антисоветчиц, – арестовали прямо в ресторане Дома кино, на глазах у коллег, изнывавших от тайной зависти: власть делала Жарынину биографию.

На следующий день Непилова собрала вещи и ушла к Взорову, подав на развод, чего делать, конечно, не следовало бы. Узника совести можно разлюбить, ему можно изменять направо и налево, его можно бить по щекам и заставлять кормить чужих детей, но разводиться с ним нельзя ни в коем случае. Неинтеллигентно! Молодая глупая Ирочка этого просто не понимала. Подлец Взоров бросил её через полгода. Актёрская карьера дурочки тихо не задалась, ролей не было. Подученные режиссёры объясняли, что у неё-де немодная внешность. Тогда Непилова, первая в Москве, решилась на рискованную пластическую операцию и стала похожа на пьющего прапорщика. Тем не менее после перестройки она удачно вышла замуж за полупарализованного шотландца и поселилась в его неотапливаемом родовом замке на берегу холодного моря.

…А московские кухни содрогались от страшных вестей: коммуняки не только смыли великий фильм, но и упрятали молодого гения за решётку. Радиоголоса негодовали, в рукописных журналах, выходивших тиражом от двух до пяти экземпляров, печатались восторженные рецензии на уничтоженную ленту, члены Гельсингфорсской группы разразились новой инвективой. В итоге возмущённый Запад отказался поставлять в СССР трубы большого диаметра для газопроводов. Скандал обрастал слухами, мол, Жарынин в тюрьме объявил голодовку, был жестоко избит, помещён сначала в карцер, а потом – в больницу. В зарубежной прессе развернулась могучая кампания за освобождение узника совести.