Дом в степи - Сакен Жунусов

В эту тревожную ночь, поднявшую всех на ноги, покойно было лишь в одиноком, стоящем за рощей доме. Но вот забрехали собаки, забегали, прыгая на ворота. Потом в закрытое ставнем окно раздался крепкий нетерпеливый стук.

Карасай, уткнувшийся в широкую спину квартирантки, заворочался на постели, поднял тяжелую спросонья голову.

- Агайша... Агайша, стучат.

Япишкина со стоном перевернулась на спину. Ночной промысел спиртным не давал ей покоя, и высыпаться почти не приходилось. Мотая головой, она сползла с кровати, зашлепала босыми ногами к окну - крупная, белая, нагая. Все было привычно: она высовывала руку в форточку, ей молча вкладывали деньги, она протягивала бутылку. На этот раз рука ее осталась пустой. Знакомый голос не очень громко произнес под окном:

- Открой!

Она узнала Дерягина.

- Сиди, я открою,- вскочил с постели Карасай, тоже узнавший постоянного покупателя. С некоторых пор он сам стал встречать поздних посетителей: слишком уж долго не возвращалась со двора сожительница, гораздо дольше, чем следовало отпустить бутылку и получить деньги.

От ввалившегося в комнату Дерягина сильно несло горелым. Пока Япишкина, наспех одевшись, зажигала лампу, шофер плюхнулся за стол, уронил голову и в немой тоске вцепился себе в волосы.

- Неси,- глухим утробным голосом сказал он.- Больше. Целую флягу... Пить буду, подыхать буду!

Квартирантка переглянулась со своим сожителем. Карасай тоже насторожился: таким Дерягин еще не заявлялся.

- Вась,- сказала ласково Агашка,- а ведь ты еще за старое не рассчитался. Сколько же можно в долг?

Дерягин перестал дергать волосы и медленно поднял голову. Только теперь, при свете, можно было разглядеть, насколько он обезображен: щеки опалены до мяса, брови сожжены, и на пиджаке ни одного целого места - дыра на дыре. Горел он где-то, что ли?

- Тебе деньги?- со злостью выдохнул шофер.- Деньги тебе? На! На!- он выхватил из кармана горсть бумажек - весь свой расчет в совхозе - и пустил по столу. - Бери, все забирай. Я теперь и без денег проживу. Государство прокормит. На казенный счет теперь... Эх-х!..- он снова запустил сожженные пальцы в волосы, припал головой, заскрипел зубами.

Подозрительно было, отчего так убивается человек, и хозяева не успокоились, пока не подпоили Дерягина и не выспросили у него, что же все-таки произошло. Дерягин и не таился - навсегда пропащим человеком казался теперь он сам себе...

Весь день он провел у Карасая. Одно ему теперь оставалось - пить да горевать. Япишкина то и дело подносила на стол. Хмельна была брага у Карасая - большой мастерицей стала квартирантка.

В сумерках, возращаясь в поселок, подвыпивший Дерягин увидел возле ворот Дики знакомую машину. Ну да, пригляделся он, машина Халила. Как не узнать! Злорадно усмехаясь, Дерягин залез в кабину и куском проволоки включил зажигание. Пускай теперь поищет молодец свою машину, ха-ха-ха! Пускай побегает... Подъехав к току, вогнал машину прямо в гору ссыпанного зерна. Дерягин накидал полный кузов и ночью, в темноте, потянул к дому Карасая. «Тогда не удалось, сейчас удастся... бормотал он.- Не унывай, на гулянку браги хватит».

С хмельной, затуманенной головой Дерягин плохо соображал, где он находится и что делает. Некоторую уверенность ему придавал привычный штурвал в руках. Когда машина остановилась, он опытом, чутьем угадал, что кончился бензин и, посапывая, полез в запасной бак. Отвинтил крышку, спустил длинный резиновый шланг. Его качало, проваливалось в сон сознание. Чтобы взбодриться, Дерягин нашарил папиросы и чиркнул спичку. Что было дальше, как случилось, он и сам не мог понять. Помнил лишь, как

вспыхнул ярким и жадным огнем бензин, побежало, загудело пламя и, протрезвившийся испуганный Дерягин, скинув пиджак, принялся бить, хлопать, забивать. Напрасно - огонь, набирая силу, скоро охватил всю машину, и опаленный Дерягин трусливо отступил в темноту. Часто оглядываясь на высокий столб огня, он побежал, побежал в ночное поле и лишь затем сообразил, куда ему, следует бежать - к одинокому дому за рощей. Другого пути, других знакомых у него не оставалось...

Выслушав его горький рассказ, Карасай и квартирантка думали об одном и том же: вольно или невольно, а получилось, что и они соучастники этого верзилы. Глаза старика мерцали за закрытыми веками. Он не торопился. Если раскинуть умом, то даже из такой истории можно извлечь какую-то выгоду. «Я же предупреждал эту Райхан о драке Дерягина и Халила... Не послушала! И вот... А кто, если разобраться, виноват? Недомыслие начальства... Но самому лезть не следует. Еще на зерно наткнутся».

- Не бойся, Вася,- успокоил он пьяного шофера.- Все обойдется.

- Давай, давай...- убито проговорил Дерягин.

- Не веришь?- спросил Карасай, ласково теребя его взъерошенные подпаленные волосы.- А кто знает, что это ты сделал?

- Кто... Да все узнают. Ты посмотри только на меня.

- Э, чего испугался. Я тебя так спрячу, что сам черт не найдет.

- Утешаешь? - усмехнулся Дерягин.- Не надо.

- Да не думаю я тебя утешать!- настаивал Карасай.- И слушай, если хочешь голову сохранить. В таком виде тебе, конечно, показываться не надо. Ты отдохни у меня, заживет все, тогда и ступай. Или к зятю можно, к Косиманову. У него тебя и искать никому в голову не придет!

Какая-то смутная надежда на спасение забрезжила в пьяном сознании Дерягина. Старик смотрел на него ясным откровенным взглядом.

- А кто виноват будет во всем? Халил?

- Какое тебе дело? Кто будет, тот и будет... Но если не хочешь, не надо. Смотри сам. Выкарабкивайся как знаешь... Чего боишься? Можно же сказать, что ты уехал. А для верности ты письмо напиши. Дескать, не могу работать из-за главного инженера. Я же знаю, как она тебя огрела тогда у склада. Все видели. Вот и напиши. Обо всем напиши!

При напоминании о пощечине у Дерягина словно зачесалась обоженная щека.

- Ладно,- согласился он.- Напишу.

- Ну вот! Однако смотри. Вася, тут уж обратно хода нет. Иначе плохо будет. Всем плохо. Не подведи смотри...

У Дерягина блеснули воспаленные глаза:

- В жизни еще никого не подводил!

- Молодец! Эй, Агайша, наливай, чего смотришь. Выпьем давай. За Васю выпьем.

Сомкнулись и разнялись три налитых стакана. Однако каждый, кто пил, думал о своем. Дерягин, трезвея от сознания расплаты, давал себе зарок, что если только пронесет беду, стакан этот - последний в его жизни. Япишкина своим мелким хищным умишком подсчитывала, сколько еще таких вот, как Дерягин, завернет к этому дому, давая ей неубывающий заработок. Карасай же, хоть и