Былое и выдумки - Юлия Винер

И мы с разгону даже Маркса приняли с интересом. Я даже прочла первый том «Капитала».

Но в головах у нас теперь царил невообразимый кавардак. Все эти философы, каждый по-своему, были очень убедительны. Кого принимать, кому верить? То есть мы, конечно, знали, что верить надо полностью и безусловно Марксу. Истина – у него. Но, разбалованные на свободных дискуссиях с нашим преподавателем, мы задавали ему бесконечные вопросы. Не соглашались с осуждающими приговорами тому или иному философу, замечали несообразности, недоумевали по поводу расхождения теорий с реальной жизнью… Между тем ответы нашего преподавателя становились все суше, все безапелляционнее. А они порождали в нас новые недоумения, новые вопросы, и мы всё не унимались, спрашивали. Пока однажды приятель со старшего курса не сообщил нам по секрету, что наш «Философ» – стучит…

Само по себе это не было такой уж потрясающей новостью. Что среди нас всегда и везде существуют осведомители, в обществе давно было принято как данность. И даже по отношению к «Философу» не особо удивляло. Но! Но мы вспомнили все, что мы говорили на лекциях, и сильно смутились. Мы единогласно решили, что Философ наш – провокатор. Он провоцировал нас, чтоб мы высказывались свободно. И чего мы только там не наговорили! Даже… даже выражали сомнения в правильности теорий Маркса. Оспаривали их! И особенно активно это делала я! Мне стало страшно. Я сразу представила себе, каковы могут быть последствия. Хорошо, если только исключат из института. Меня могут… Правда, время оттепельное, пожалуй, и не посадят. Но могут, могут! И зачем, зачем только я распускала язык, какое мне вообще дело до этого Маркса вместе с его Энгельсом? (Впрочем, «Происхождение семьи» Энгельса интересно до сих пор.)

Был ли наш преподаватель стукачом, осталось нам неизвестно. Его обращение с нами становилось все более сухим и формальным, и мы видели в этом подтверждение его неприглядной деятельности – он уже добыл от нас все, что ему нужно, накопил на нас достаточно материала для доноса. И теперь, как истинный приверженец официозной идеологии, не считает более необходимым скрывать настоящее свое к нам отношение. Но ведь причина могла быть и прямо противоположной: не будучи вовсе доносчиком, он прослышал как-то о ложно приписываемой ему роли и спохватился, стал осторожней и сдержанней. Да, наконец, он и сам имел все основания опасаться вполне вероятного стукача среди нас!

Никаких последствий его возможного доносительства я не ощутила – а может, неведомо для себя, ощутила гораздо позже, когда обнаружилось, как много о моих взглядах и настроениях знают в соответствующих органах. Так вся эта история и сошла на нет, тем более что главный ее герой, закончив читать нам свой курс, больше к нам не заглядывал. Но страх этого рода, впервые испытанный так отчетливо, уже не забывался.

Еще больший страх я испытала несколько лет спустя.

Я только что отучилась на курсах французского языка, обнаружила, что на работу с тургруппами меня не возьмут. Заниматься тем, чему училась в институте – сценарным делом, я не хотела, переводы удавалось добыть редко и мало, и я искала себе средств к существованию. Кроме того, находясь в положении «неработающей», я боялась угодить под разгоравшуюся тогда кампанию борьбы с тунеядством, что означало административную высылку из Москвы. Необходимо было не просто найти заработок, но устроиться «на работу», чтоб была справка. А куда я, с моим дипломом сценариста, могла устроиться? На завод, на фабрику? Но я ничего не умела. Я бы и в дворники пошла, и в лифтерши, но молодую интеллигентного вида девицу с высшим образованием на такие работы не брали. Между тем в разных местах, например в поликлинике, требовали справку с места жительства, а в домоуправлении требовали справку с места работы. А раз нету, то, предварительно обхамив как следует, давали справку с роковыми словами «не работает». Так что статус мой был зафиксирован официально, за подписью и печатью. А кругом все чаще слышалось – там кого-то выслали, тут… Знаменитые страсти по Иосифу Бродскому еще только предстояли, пока что забирали бездомных, алкоголиков и уличных цыганок-гадалок, но угроза возникала поминутно, при любом общении с официозом. Меня начинала охватывать паника. Мне говорили – выходи поскорей замуж, становись иждивенкой при муже, тогда точно не тронут. Замуж выйти было можно, имелся кандидат, но мне его в мужья не хотелось, вообще никакого мужа тогда не хотелось, а вешаться на человека только ради справки – до такой непристойности мой страх еще меня не довел. Однако как знать, может, дошло бы и до этого, но тут кто-то из друзей дал неожиданный совет: есть такой секретарь ЦК ВЛКСМ Лен Карпинский, очень приличный человек, ты сходи к нему на прием. Скажи, помоги, родной комсомол, хочу работать, а устроиться не могу.

Секретарь ЦК комсомола – и приличный человек? И к нему можно попасть на прием, просто с улицы? Не бывает такого. Тем более я уже много лет не платила членских взносов. Да там этого не проверяют, сказали мне. И я подумала – а может, и правда попробовать? Ведь это даже красиво будет, если меня вдруг выручат те самые, которых я так боюсь.

Я тогда, конечно, не могла знать, какое сиятельное будущее предстоит Лену Карпинскому. Кто мог подумать, что высокопоставленный комсомольский бонза превратится со временем в виднейшего диссидента, в приверженца «истинного коммунизма», в одного из архитекторов перестройки. Но сказали – приличный человек, и я решила: схожу.

Принял меня, конечно, не сам, а какой-то референт референта. Очень куда-то торопился, быстро выяснил, кто такая, зачем пришла, где живу, где училась. Услышав, что закончила французские переводческие курсы, обрадовался:

– Вот кстати! У нас горит тунисская делегация. Ни одного переводчика свободного нет. Пойдете? Завтра прилетают.

Вот-вот предстоял очередной съезд комсомола. Я сейчас посмотрела в Гугле – это был апрель 1962 года.

– Но я их тунисского языка не знаю.

– Они все по-французски говорят. Ну?

– А как же я… Юлия Меировна Винер…

У меня уже был печальный опыт по этой части.

– Ну, что поделаешь… Идите оформляться, затем получите указания. Только учтите, это – одноразовая занятость!

И я встретила тунисцев в аэропорту, и проводила их в гостиницу, и показывала им достопримечательности, и помогала выбирать сувенирные самовары и матрешек – и везде переводила, везде говорила на обожаемом французском языке. А речи, произносимые на съезде, переводить не надо было, всем раздали их уже отпечатанные. Сильно сомневаюсь, что кто-нибудь все это читал, хотя мои тунисцы были молодые преданные коммунисты.

На прощание всем заграничным делегатам устроили огромный общий банкет с музыкой – кажется, в Колонном зале. За мной с самого начала ухаживал Вахид, тунисский юноша с красивой маленькой бородкой, и на банкете, увидев, что многие делегаты начали танцевать между столиками, он пригласил меня на танго. Я-то предпочла бы еще посидеть за столом, полакомиться богатыми комсомольскими яствами, но положение обязывало.

Наше танго было самое приблизительное, я наступала ему на ноги, извинялась.