Чудо - Эмма Донохью

Одно за другим шли мгновения. Либ затаила дыхание.

Наконец мутные глаза загорелись огнем.

– Да!

– Ты готова?

– Анна умрет? – Шепотом: – Обещаете?

Либ кивнула.

– Анна О’Доннелл умрет сегодня ночью.

Ей пришло на ум, что девочка, на свой лад весьма разумная, подумала, будто Либ даст ей яда.

– Пэт и Анна, вместе на небесах?

– Да, – ответила Либ.

Кем он был, в конце концов? Невежественным, одиноким парнишкой. Изгнанные чада Евы.

– Нэн, – с мрачным удовольствием повторила Анна. – Восемь лет. Далеко-далеко отсюда.

– Да. – Либ прекрасно сознавала, что использует в своих интересах предсмертное состояние ребенка. В тот момент она была девочке не другом, а скорее строгим наставником. – Доверься мне.

Когда Либ достала бутылку с молоком и наполнила ложку, Анна немного отстранилась.

Теперь никакого подбадривания, только строгость.

– Это единственный путь. – Что там Берн сказал про эмиграцию? «Цена новой жизни». – Дай покормлю тебя. Открой рот.

Либ была искусительницей, ведьмой. Какой ущерб нанесет Анне этот глоток молока, снова приковывая ее дух к телу. Нужда, желания и муки, риск и сожаления, вся нечестивая сутолока жизни.

– Подождите. – Девочка подняла руку.

Либ вздрогнула от ужаса. Ныне и в час смерти нашей.

– Молитва, – сказала Анна. – Сначала я должна прочесть молитву.

Молитва перед едой. Либ вспомнила, как об этом молился пастор. Даруй ей молитву перед едой.

Анна опустила голову:

– Благослови, Господи Боже, нас и эти дары, которые по благости Твоей вкушать будем. Аминь.

Потом Либ поднесла к ее рту ложку с молоком, и потрескавшиеся губы Анны раскрылись. Вот так просто.

Вливая молоко в рот девочки, Либ не сказала ни слова. Смотрела на волнообразное движение гортани. Она была готова к кашлю, отрыжке, спазмам.

Анна проглотила молоко. Только и всего, пост был нарушен.

– Теперь маленький кусочек лепешки.

Зажав кусочек между большим и указательным пальцем, она положила его на багрянистый язык и подождала, пока он не исчезнет.

– Умерла, – прошептала Анна.

– Да, Анна умерла.

Повинуясь порыву, Либ опустила ладонь на лицо девочки, закрывая ее опухшие веки.

Потом, выждав какое-то время, произнесла:

– Пробуждайся, Нэн. Пора начинать новую жизнь.

Влажные глаза девочки открылись.

Моя вина, моя вина. Именно Либ возьмет на себя всю вину за возвращение этой лучезарной девочки в страну изгнания. И пусть ее душа вернется в тело, пусть дитя привяжется к грешной земле.

Либ дала бы ей больше еды прямо сейчас, чтобы поддержать это высохшее тело, голодавшее четыре с лишним месяца. Но она знала об опасности переедания после голодовки. Поэтому положила в карман фартука бутылку с ложкой и лепешку, завернутую в салфетку. Мало-помалу – обратный путь из шахты столь же долог, как путь туда. Либ нежно погладила девочку по лбу:

– Ну а теперь нам пора.

Анна вздрогнула. Подумала о родных, которых оставляет? Потом кивнула.

Либ закутала девочку в теплый плащ, надела ей на распухшие ноги две пары носков, ботинки брата, рукавицы на руки и обмотала тремя шалями. Получился большой куль.

Она открыла дверь на кухню, потом две половинки входной двери. На западе огненно-красное солнце. Вечер был теплым, во дворе кудахтала одинокая курица.

Либ вернулась в спальню и взяла девочку на руки. Совсем не тяжелая. Вспомнила о собственном ребенке, легком как перышко. Но пока донесла девочку до задней стороны дома, она почувствовала, как дрожат у нее ноги.

А там, силуэтом маяча в полумраке, уже поджидал Уильям Берн, держа под уздцы свою кобылу. Либ, хотя и высматривала его, все равно подпрыгнула от испуга. Неужели она не верила до конца, что он придет, как обещал?

– Добрый вечер, маленькая… – начал Берн.

– Нэн, – боясь, что он все испортит, произнеся старое имя, прервала его Либ. – Это Нэн.

Пути назад больше нет.

– Добрый вечер, Нэн, – быстро все сообразив, сказал Берн. – Сейчас мы поедем верхом на Полли. Думаю, ты знаешь Полли и не испугаешься.

Широко раскрыв глаза, девочка ничего не сказала, только засопела и прижалась к плечам Либ.

– Все в порядке, Нэн, – сказала Либ. – Мистеру Берну можно доверять. – Она встретилась с ним взглядом. – Он отвезет тебя в надежное место, где вы будете меня ждать. Я скоро приеду.

Правда ли это? Либ намеревалась сделать так, более того – желала этого всеми силами души.

Берн вскочил в седло и наклонился за девочкой.

Либ вдохнула запах лошади.

– Люди видели, как вы уезжали днем? – спросила она, задержав его еще на мгновение.

Он кивнул, похлопывая по дорожной сумке:

– Когда я седлал лошадь, то пожаловался Райану, что меня срочно вызывают в Дублин.

Наконец Либ подала ему свой груз. В последний момент девочка крепко прижалась к ней. Берн устроил ее в седло перед собой.

– Все хорошо, Нэн.

Взявшись за поводья одной рукой, он как-то странно посмотрел на Либ, словно видел ее впервые. Нет, подумала она, словно видел ее в последний раз и старался запомнить все черты. Если их замысел не удастся, они могут никогда больше не встретиться.

Либ запихнула еду в его сумку.

– Она поела? – одними губами произнес он.

Либ кивнула.

Его улыбка осветила темнеющее небо.

– Еще ложку через час, – прошептала она. Потом встала на цыпочки и поцеловала его в ту часть тела, до которой смогла дотянуться – в теплую тыльную сторону ладони. Похлопала ребенка через плащ. – Очень скоро, Нэн.

Когда Берн зацокал языком и Полли пошла через поле – в сторону от деревни, – Либ обернулась через плечо и на миг увидела сценку, как на картине. Лошадь с всадниками, деревья, гаснущие полосы на западе. Даже болото с озерцами воды. Здесь, в самом сердце Ирландии, тоже была своя красота.

Убедившись, что записная книжка лежит в кармане передника, Либ поспешила обратно к хижине.

Для начала она свалила оба стула в спальне. Потом швырнула к стульям свою сумку с принадлежностями. Взяла «Записки по сестринскому делу» и заставила себя бросить книгу в кучу. Книга упала, раскрывшись, как птичьи крылья. История должна получиться убедительной, поэтому нельзя, чтобы что-то уцелело. Это действо было противоположностью сестринскому делу – создание быстрого впечатляющего хаоса.