Дальний приход - Николай Коняев

Борис, когда совхоз закрылся, решил в монастырь уйти.

До этого он, правда, попробовал устроиться в городе, но пенсионеров там на работу не брали, и тогда Борис на острова подался.

В монастыре Борису понравилось.

— Когда один живешь, так куда податься? — рассказывал он игумену Панкратию. — Вот я и пришел к вам! Здесь ведь чего? Здесь у вас грешить нельзя. А мне это нравится…

— А на материке-то чего, грешил сильно? — поинтересовался игумен.

— Не, сильно не грешил! Немного только… А раз у вас нельзя грешить, я и не буду…

Покачал головою игумен и определил Бориса волонтером в монастыре.

— А чего так? — спросил тот. — Если в иеромонахи сразу нельзя, в послушники запишите…

— Нет! — сказал игумен. — У нас и монахи, и послушники, и трудники, и я тоже — все грешники великие! Живем тут, грехи свои отмаливаем, а если у тебя пока грехов нет, то что же? Значит, и отмаливать нечего… Так что ты пока волонтером будешь, а потом увидим…

1

Определили Бориса на послушание сторожем в дальний скит, где никаких монахов не было.

И как-то так получилось, что на два года он застрял там.

И гостей размещал, которых посылали пожить на скиту, и скитской дом ремонтировал, если по мелочам, ну и другие работы справлял.

А в свободное время книги из монастырской библиотеки про святых читал.

Особенно Борис полюбил рассказы про отшельников, которые так же, как он, в одиночестве жили.

И как-то и привыкли все, что Борис на скиту живет, тем более что и заменить некем было, потому что игумен не благословлял братию отдельно от монастыря жить, да и желающих в такую даль на церковные службы ходить не много было.

А Борис на службы ходил.

Не каждый день, конечно, но ходил.

Заодно и продуктами в монастыре запасался, а потом, помолившись и нагрузившись пищей телесной, возвращался через лес к себе на скит.

Себя он просил называть братом Борисом, но прилипло к нему другое прозвище.

Это игумен поинтересовался однажды, чего это Борис редко на исповедь ходит, а Борис по простоте своей ответил, что не так-то легко ему теперь грехи свои припоминать.

— Чего так? — спросил игумен.

— Так ведь, как припомнить, отец Панкратий, — сказал Борис, — если вроде и раньше у меня не много прегрешений было, а сейчас и совсем не стало.

Вот тогда игумен и сказал, что Борис, видно, и в самом деле един безгрешен…

Так и прилипло к нему это прозвище.

Сердце у Бориса простое было, характер необидчивый.

Замечание игумена он учел, и, порывшись в книгах о святых, теперь, приходя в церковь, всякий раз каялся, сколько комаров убил или гусеницу какую раздавил, но прозвище Един безгрешен от этого только еще прочнее за ним закрепилось.

Правда, все разговоры о постриге Борис теперь сам отвергал, жил в монастыре, как и велено было, волонтером, посвящая свое одиночество восхищению красотой островной природы.

Да и как не восхищаться было, если выйдешь, помолившись, из нетопленого скитского храма, где падают с купола опаленные морозцем мухи, а в холодном утреннем воздухе, кажется, явственно, будто от печей, тянет теплом от гранитных скал…

А когда сковывает заводи синий прозрачный лед и по этой синеве рассыпается первая белая крупа?

А летом?!

Из-за обилия воды дивное происходит на островах со светом белой ночи…

Ночной воздух как бы искрится, и так странно близко из-за скал, из-за верхушек деревьев выплывает — только, наверное, здесь, на островах, и увидишь такое — огромная луна.

2