1993 - Сергей Шаргунов

– Приветики.

– Здорово.

Виктор по-хозяйски навис над коляской, закрывая солнце, обволакивая густым запахом пива.

“Иэ-э-эх!” – вырвалось протяжное из-за ограды. Брянцевы разом повернули головы.

За серыми досками и колтунами оборванной малины, мелькая загорелой кожей и подпрыгивая, как лягушка, парень избивал подвешенную на турнике бордовую грушу.

– Нравится? – спросил Виктор.

– Спортсмен! – сказала Лена насмешливо, чему-то смущаясь.

– Хорошо тебе так сидеть: хочешь – книгу читай, хочешь – спорт показывают…

Виктор оскалился, и крепче пахнуло пивом. Ей показалось: кисловатый запах исходит от веснушек, сбившихся ему на блестящий нос.

– Скучно так сидеть, – сказала Лена.

– А как ты хочешь? Лежать?

– Никак я не хочу.

– Хочешь, собаку заведем.

– Козу еще скажи или корову! Сам видишь, я сейчас вся ребенком занята.

Он погладил круговым движением по зеленому коленкору коляски:

– Нагрелась! Как бы Таньку тепловой удар не хватил.

– Типун тебе.

– Солнце целый день жарит! А ты всё сидишь, сидишь… Кого высматриваешь?

– Тебя.

Они говорили отрывисто, под всхлипы и шмяканье за оградой.

– Ни с кем еще не познакомилась?

– А надо?

– Сама решай.

– С кем мне знакомиться?

– Тебе – и не с кем? Пока я на работе… Кого-нибудь в гости пригласи, не так скучно будет…

– Да не до знакомств мне.

– Как? Сосед вон какой у нас…

– Зачем он мне?

– Нужен, наверно, раз ты у забора села…

– Чего-о? – Лена опять перевернула журнал и наклонилась над буквами.

“С помощью солдат он туго пеленал Гришку для его последней колыбели, – писал Пикуль. – Распутина вязали столь плотно, что…”

– Как хоть его зовут?

– Я почем знаю, – зашелестела страницей.

– Не знаешь?

– Нет, не имею чести…

– Чести не имеешь?

Виктор пробрался сквозь строй крапивы к малиннику, оперся о перекладину, сухо захрустевшую, и призывно свистнул. Удары продолжались. Лена засмеялась. Виктор резко обернулся, пронзая ее острым взглядом, она сделала вид, что читает.

– Эй! Ты там оглох?

– А? – Паренек бросил грушу и в перчатках подошел к ограде.

– Как жизнь молодая? – Виктор не выпускал перекладину.

– Лучше всех!

– Ты живешь здесь, да?

– На лето к бабушке приехал… В институт поступил в этом году… На учебу скоро. – Запыхавшийся голос создавал впечатление, что он оправдывается.

– Первый курс? Не похож. Здоровый, как лось. А я чего тебя позвал… Как зовут?

– Денис.

– А я Виктор, Денис. Соседей надо знать! Мою-то, понятно, знаешь, она здесь день-деньской…

Паренек небрежно кивнул.

– Знаешь? – повысил Виктор голос.

– А?

– Лену мою знаешь, говорю?

– Не, а чо?

– А чо тогда киваешь?

– Мальчик, не обращай внимания, – сказала Лена громко. – Он у меня психованный. – И снова наклонилась над журналом.

– Как? – Виктор, забыв о пареньке, подскочил к ней.

– Так! – выдала она ему в тон. – От…бись от меня!

– Ты… – Он закинул руки назад, возбужденно щурясь. – При ребенке!

– Каком ребенке? Она понимает?

– Тварь!

– Ударь! Ударь меня! Только попробуй! Сразу с тобой разведусь!

Пискнула и заворочалась девочка. Паренек отхлынул от забора, испуганным бегом протопал по крыльцу, и наступила тишина.

Виктор не говорил с ней до вечера, утром убрел на работу. Вернувшись, заговорил как ни в чем не бывало. Значит, съел. С того раза она давала ему отпор. Войдя во вкус, стала вцепляться первая. Теперь они ругались всё чаще.

Виктор мог сгоряча убежать из дома, но быстро остывал и возвращался, а она от скандала к скандалу расставалась со страхом, что он ее бросит. Впрочем, завалы газет с кроссвордами, запахи пота и выпивки или привычка грубо хватать за волосы лобка – это всё осталось прежним и даже устраивало ее.

В ноябре их с Таней положили в пушкинскую больницу: у девочки несколько дней держалась непонятная температура.

Ближе к ночи в бокс зашел дежурный врач, рослый большеголовый кавказец. Двумя сжатыми пальцами потрогал спящей девочке лобик, перевел взгляд на Лену:

– Как дела?

– Укол сделали.

– Укол – это правильно.

Шагнул к другой женщине (развевались полы халата), похожей на изнуренную кенгуру, – она была с малышом, который ныл за сеткой и всё время выплевывал соску, погрозил ему пальцем, потом погрозил ей:

– Не спала, что ли, давно? Спать надо. На кого похожа! Ребенку не нужна мать-инвалид!

– Я не мать, я тетя.

– Тетя-инвалид! – И обратно к Лене: – Жалоб нету, мамаша? Голова не болит?

– У кого, у меня?

– Не у меня же. Себя не забывай, – заботливо окинул бархатным взглядом. – Давно болеете? Сколько температура уже? Пятые сутки? Ай-ай! Вирус такой поганый! Зайди в сто седьмой. Хорошие дам рекомендации. – Он лихо развернулся и вышел.

…Лена поскреблась в дверь, донеслось громовое:

– Да!

Вошла, попала в сумрак. Врач сидел перед красной лампой и что-то писал. Поднял голову, словно очнувшись. Выплыл из-за стола, роняя лохматые тени. Взял ее за плечи, усадил в дерматиновое кресло.

Впечатал ладонь в лоб и, не убирая, защелкал языком:

– Градусник не надо? Точно?

– У вас рука горячая.

– Нормальная рука. Нет, не нравишься ты мне. Смотри, заболеешь – домой отправлю. Я историю почитал. Значит, сыпь у нее?

– Сегодня… Покраснение. От антибиотика, сказали.

– А ты сама в порядке? Уверена? Хочешь, осмотрю?

Лена столкнулась с его глазами, мерцавшими на затемненном лице, и ощутила, как действительно покраснела среди сумрака.

Слабо сказала:

– Не хочу. Что с Танечкой, что-то серьезное?

– С какой Танечкой?

– Моей.

– A-а… Ты не переживай. Завтра будет лучше, завтра вспомни Сослана Эдуардыча. Я историю смотрел: там всё нормально, всё плохое у вас позади. Главное – ты теперь не подхвати ничего. Этот период самый заразный. Такая симпатичная… Тебе болеть нельзя. Больше кушать надо. Хотя… Что я говорю! Лучше не толстей. Вот сейчас в самый раз… Кр-расота! Слушай, ты расслабься… Будешь грустная – себя доконаешь. Дети любят веселых! – Лене показалось, что он говорит тост. – Кормишь еще?