Красный нуар Голливуда. Часть II. Война Голливуда - Михаил Трофименков

«Серебряные рубашки», бундисты и прочие головорезы в эту минуту маршируют по Лос-Анджелесу. Старшеклассники со свастиками на рукавах разгуливают в нескольких кварталах от студии. Вы этого хотите в обмен на жирные германские роялти? — Джек Уорнер.

За месяц до премьеры «Признаний», в марте 1939-го, Уорнер написал слова, на которые доныне не решался ни один магнат:

Мужчины и женщины, создающие развлечения для всей нации, имеют обязательства помимо и превыше первичной коммерческой цели, каковой является извлечение прибыли.

Успех или крах Голливуда зависят от исполнения магнатами своего этического и патриотического долга, их верности фундаментальным правам человека. Студии подобны церквам, школам, общественным организациям, проповедующим терпимость, достойный образ мысли и честные отношения с остальным человечеством. Не в том смысле, что кино тоже должно проповедовать, поучать или решать все политические проблемы мира. Но его долг — просто протянуть руку помощи хорошему правительству.

Брин, не выдержав натиска Уорнеров, санкционировал съемки, стартовавшие 1 февраля 1939-го.

* * *

Наутро после премьеры продюсер Лу Эдельман экстатически писал Джеку Уорнеру:

Вчера вечером кино отпраздновало бар-мицву. Оно стало взрослым. Оно сказало: «Отныне я мужчина».

«Признания» — фильм революционный и с политической, и с эстетической точки зрения, первая в истории докудрама и стилистическая формула грядущего нуара. Точнее говоря, вариации нуара, стилизованной под репортаж об опасных буднях правоохранителей.

Монтажный пролог в стилистике «Марша времени» устрашал картинами захлестывающего мир нацистского потопа. Финал по мере расширения театра мировой войны еще будет прирастать актуальной хроникой. Отделяла хронику от fiction^[25] вполне прозрачная грань: сценарий реконструировал реальность, не украшенную — немыслимая смелость — никакой love story^[26]. Если на экране и бушевали страсти, то только политические. Персонажей связывали не личные отношения, а причастность шпионской сети, modus operandi которой препарировался как в учебном фильме для сотрудников спецслужб.

Впрочем, почему «как»? «Признания» и были таким пособием для всей нации. Их пафос в том, что каждый американец должен стать контрразведчиком (в 1937-м Микоян требовал того же от каждого советского гражданина). Шпионом может оказаться и сельская кумушка — держательница «почтового ящика», и маникюрша с трансатлантического лайнера, и врач, преображающийся на нацистском митинге в маленького фюрера.

Фильм приравнял к шпионам (их, по определению, не бывает очень много) рядовых членов бунда, за что Фриц Кун вчинил Уорнерам пятимиллионный иск. Суд он проиграл, зато на допросы в КРАД ходил отныне, как на работу.

«Признания» впервые вывели на экран в негативном свете действующего иностранного политика. В двухминутном эпизоде Мартин Кослик изображал Геббельса, инструктирующего шефа нацистского подполья в США: это была всего лишь вторая голливудская роль эмигранта, ученика Рейнхардта. Зато после «Признаний» Кослик, не переводя дыхание на протяжении всей войны, играл гестаповцев, шпионов и прусаков-садистов. Беспрецедентен был и текст, вложенный в уста Геббельса: один он превращал фильм в жесткую реплику НФ в споре о сути американизма. Геббельс иезуитски обращал во вред США лозунг «Америка для американцев»: лишь разжигая расовую, религиозную, классовую ненависть, нацисты расколют и поработят американский народ:

Требуется слегка изменить наши методы. Отныне национал-социализм в США должен завернуться в американский флаг. Он должен выдавать себя за защиту американизма. Но в то же время наша неизменная цель — дискредитация обстановки в США. Так мы заставим их восхищаться жизнью в Германии и желать такой же. ‹…› В наступившем хаосе мы сможем взять ситуацию под контроль.

Несмотря на меры предосторожности, копия фильма попала к самому Геббельсу, благодушно записавшему 30 сентября 1939-го:

У меня самого там главная и даже не слишком неприятная роль. Но я не считаю этот фильм опасным. Он вызывает в наших врагах страх в большей степени, чем гнев и ненависть.

Но и этим уникальность фильма не исчерпывается. Красный Голливуд (в кои-то веки) побратался с ФБР. Левый либерал Эдвард Робинсон просил лично Гувера одобрить его кандидатуру на роль агента Ренарда — альтер эго Турроу. Получив же одобрение, искренне счел Гувера своим другом: «Я чувствовал, что служу родине так же эффективно, как если бы маршировал на войну с винтовкой на плече».