Сандаловое дерево - Элль Ньюмарк

Развешивая с Рашми белье на кустах мимозы, я вспомнила целительную магию, какую творил для меня отец. Я вернулась в дом и, порывшись в шкафу, отыскала коробку с моими черными туфельками-лодочками, которые купила из-за высоких, сексуальных каблучков и кожаного бантика. Ходить в них по грязным дорогам Масурлы и разбитым ступеням Симлы было невозможно — я бы ковыляла, как китаянка с перевязанными ступнями. Ни разу не надеванные, они так и лежали в альмире. Я выложила их из коробки, взяла цветные мелки и нарисовала на крышке радугу. Потом поставила крышку под почти прямым углом и бросила в коробку пригоршню блестящих медных пайсов — вуаля, ловушка для лепрекона готова.

Отец сделал это для меня после смерти мамы. Сказал, что какой-нибудь жадный лепрекон обязательно спустится по радуге, привлеченный золотом, и уже не сможет забраться обратно. Лепреконы ведь маленькие, не больше розового пальчика Билли. Отец сказал, что после того, как я поймаю своего лепрекона, мне надо будет накрыть коробку крышкой, и проказник будет жить да поживать, предовольный, на своем сокровище. Целый месяц я ежедневно проверяла свою ловушку, пока мне это не надоело, и тогда она исчезла. Но свое дело коробка сделала, на месяц приблизив меня к исцелению.

Я показала Билли ловушку.

— Настоящий лепрекон? — спросил он.

— Ну, обещать ничего не могу. Лепреконов в Индии не очень-то много, как и в Чикаго, но попытаться можно.

Он кивнул, серьезно, как маленький печальный мудрец:

— Ладно.

Я пристроила коробку на тумбочку, рядом с дикой туберозой.

— Никакого мало-мальски приличного лепрекона радугой в дом не заманишь.

Я рассчитывала разве что на парочку жуков, может быть, ящерицу — что угодно, лишь бы отвлечь его, — но на следующий день Билли вошел в комнату с коробкой под мышкой:

— Поймал!

— Что?

— Поймал лепрекона.

— Правда? — Что еще за чертовщина? — А посмотреть можно?

— Неее. Он стесняется. — Билли убежал к себе и закрыл дверь.

Радоваться или огорчаться? Я не знала, что думать, и в конце концов решила, что воображаемый лепрекон ничем не хуже игрушечного песика, но лепрекон оказался далеко не обычным, ручным дружком. Билли таскал коробку повсюду, не расставаясь с ней ни на минуту, то и дело приподнимал уголок крышки и шептал что-то с хитроватой улыбкой, как будто они с лепреконом замышляли нечто зловещее. Каждый раз, когда я смотрела на него, он замирал на месте с невинным видом, но стоило мне отвернуться, как тотчас же склонялся над коробкой.

— Ты же знаешь, что лепреконы хорошие, да? — спросила я как-то.

— Угу.

— Лепрекон шалить не станет.

— Угу.

Но заговорщики не унимались. Сидя за обеденным столом, Билли просовывал в коробку какие-то кусочки, и я забеспокоилась, что они могут там испортиться. Но если убрать их из ловушки, поверит ли Билли, что его угощение съел лепрекон?

Коробку он, разумеется, забирал с собой в постель, и однажды ночью она свалилась с кровати на пол. Услышав на следующее утро протяжный вой — так, наверно, воют банши, — я сразу же прибежала в его комнату. Билли сидел в постели, плакал и рвал пальцами простыню, как Мартин, когда ему снились кошмары. Я обняла его, и он сразу обмяк, словно марионетка с обрезанными нитями. Коробка высовывалась из-под кровати, и я подняла и прижала ее к груди, показывая, что крышка на месте и лепрекон не сбежал. Билли выхватил ее у меня и, понемногу успокаиваясь, крепко обнял. Какое-то время он еще всхлипывал и дрожал, а я, глядя на него, думала, что лучше бы и не пыталась заменить Спайка. О том, чтобы забрать коробку, теперь уже нечего было и думать.

Я катала его по колониальному кварталу в красной коляске, частенько напевая песенку про «старика Макдоналда», но Билли никогда не подпевал. Однажды мы отправились на тонге в магазин, и он таскался за мной по тесным рядам, дыша насыщенным ароматами воздухом и прижимая к себе коробку. Я предлагала ему сладости и игрушки, хотя в жестянке денег не осталось и мы просрочили платеж за коттедж. Я бы купила ему все, но мой сын только сказал: «Не надо».

Как всегда, пройти по магазину импортных товаров было затруднительно — на полу набитые рисом и луком джутовые мешки, на полках вдоль стен жестяные банки и стеклянные бутылки, в углу швабры, емкости с чистящей жидкостью. Я задержалась у стола с горками яблок и джекфрутов, выбрала шесть краснощеких гималайских яблок, отложила в сторонку вместе с баночкой земляничного джема для роти и повернулась к продавцу:

— Сколько с меня, Маниш?

Невысокого роста торговец покачал головой:

— Я радуюсь, даже если мои дяди и тети спят на веранде. Утром я иду через тела. — Он пожал плечами и улыбнулся.

— Ваша семья приехала по какому-то случаю?

— Вообще-то, да, — рассмеялся Маниш. — По случаю Раздела.

— Простите?

Он объяснил, что из-за роста насилия в городах тысячи людей хлынули в деревню. Вдобавок к родственникам Маниш приютил непожелавшую уезжать мусульманскую семью.

— Они мои старые друзья. Спят сейчас в сарае.

Некоторые семьи приютили до сорока родственников. Они жили вместе, довольствуясь малым, делясь последним, стараясь найти лишнюю картофелину для карри, лишнюю горсть риса. И все оставались дружелюбными и добродушными, принимая тяготы судьбы с завидной невозмутимостью.

Слушая Маниша, я думала, что хотела бы жить с ними. Бросить мое уютное бунгало со всем его эмоциональным грузом, завернуться в мягкое хлопчатобумажное сари — бледно-зеленое или, может быть, сиреневое, оно хорошо бы подошло к моим волосам — и сидеть на полу в тесном домишке. Билли играл бы с другими детьми, а я бы резала лук и молола кориандр с женщинами, слушала, как баюкают плачущего ребенка и как мычит корова. Я бы чувствовала под собой твердую землю и наслаждалась близостью к людям, которые не безразличны к бедам друг друга. Но вот места для Мартина в моих фантазиях не находилось. Даже смуглолицый, в курте и с биди он не вписывался в этот круг, потому что я не хотела видеть его там. Дело было не в Индии — одинока была я.

Я купила Билли лакированную голубую йо-йо, подписала долговую расписку и отвела сына домой, к Рашми, которая знала на удивление много всяких трюков с игрушкой и была рада их продемонстрировать. Я сказала ей, что после полудня отлучусь.

— Куда ты, мам? — спросил Билли.

— В клуб, малыш.

Мне осточертело одиночество. Был вторник, а по вторникам там играли в бридж.