Сандаловое дерево - Элль Ньюмарк

Пока я примирялась с реальностью смерти, что-то тяжелое ударило меня в затылок, едва не сбив с ног. Я обернулась и увидела обезьяну, сидевшую в нескольких шагах от меня, в лапах она держала мои очки. А я и забыла про них. Рыжевато-бурая, со сморщенной нахальной физиономией, обезьяна крутила очки, точно дразня меня. Воришка, должно быть, сидела на крыше или на дереве, выжидая удобный момент. Я посмотрела на эту инкарнацию Ханумана и внезапно, быть может благодаря тому, что смотрела теперь на мир без очков, осознала, сколь тщетны чувства вины и сожаления. У нас просто разный счет времени.

Потеря очков не сильно меня расстроила. Сама не знаю почему, я решила заглянуть и в буддийский храм. Гарри ползал на коленях у ног Будды, поправляя разбросанные подношения, собирая в бумажный мешок засохшие яблочные ломтики и пожухлые цветы и напевая песенку из «Волшебника страны Оз»: «Мы идем к волшебнику…» Такой забавный.

— Привет, Гарри.

Он замер и повернулся:

— Эви. Рад вас видеть.

— Надеюсь, не помешала.

— Вовсе нет. — Его лицо расползлось в мягкой улыбке. — Чем могу помочь?

Я хотела спросить, почему мы все должны умереть и что нам нужно делать при жизни, но сказала другое:

— Я по поводу того перевода с урду.

— А, да. Это интересно, очень интересно. — Гарри опустил мешок с мусором и вытер руки. — Речь в тех записях идет о случае сати, имевшем место в 1858-м.

— Сати?

— Это ритуал самосожжения вдовы вместе с мужем на похоронном костре.

Я зябко поежилась:

— Разве этот ритуал не запретили?

— Запретили. Кажется, в 1848-м. Но… он жив и по сей день.

По рукам побежали мурашки. Перед глазами, как ни пыталась я отключить воображение, возник почерневший, сморщенный труп Мартина на высоком похоронном костре. Я точно знала, что никогда бы не пошла за ним в огонь, и нисколько не сомневалась, что и он не пожелал бы этого.

— Но почему женщины делают это?

Гарри помедлил, прежде чем ответить:

— Традиция. Чувство обреченности. Вдовы, пожертвовавшие собой, дабы почтить память мужа, считаются мученицами. — Он задумался. — Сати совершают женщины всех каст, хотя, строго говоря, его не совершают — в него, скорее, впадают, как в состояние благодати. Разумеется, мотивы далеко не всегда столь возвышенные и благородные. Иногда. Если вдове грозит бедность, даже нищета… да. Ганди говорит, что бедность есть наихудшая форма насилия.

Интересно, взошла ли вдова на костер спокойно и достойно или бросилась в пламя сломя голову? Могли ли ее принудить или опоить? Потеряла ли она сознание от дыма или кричала, когда ее коснулся огонь? Думать об этом не хотелось.

— Но какое отношение имела к этому Адела Уинфилд?

— Судя по всему, мисс Уинфилд присутствовала при сати.

— Почему? Кого кремировали?

— В записи говорится лишь о присутствии мисс Уинфилд. Что само по себе довольно странно. Индийским женщинам не дозволяется даже стоять вблизи костра. Присутствие же на похоронах англичанки — событие экстраординарное.

— Не могу даже представить такое. Сознательно пойти на то, чтобы сгореть заживо…

— Есть вещи похуже смерти.

Я как будто почувствовала на себе взгляд Будды.

— Реинкарнация?

— Нет. — Гарри решительно покачал головой. — Смысл реинкарнации — пройти так далеко, чтобы потребности в дальнейшей реинкарнации уже не было.

— Так вы стремитесь к забытью?

— Я бы, пожалуй, назвал это умиротворенностью. — Гарри помолчал. — Извините, заболтался. — Он улыбнулся: — Что-нибудь еще?

Прогоняет? Я покачала головой:

— Спасибо. Вы были очень добры.

— Тогда давайте попрощаемся. Я слишком долго оставался в ашраме, пытаясь быть кем-то, кем не являюсь. На следующей неделе уезжаю к Ганди в Калькутту. Пора браться за дело.

У меня дрогнуло сердце.

— Разве в Калькутте не опасно?

— Жизнь вообще опасна. — Он наклонил голову, словно разговаривал с ребенком. — Но каким станет мир, если мы будем заботиться только о собственной безопасности?