Запретные цвета - Юкио Мисима

И вот весна спешно взялась за свое привычное дело. Зачастили дожди, но в перерывах между ними случались теплые деньки. Было только однажды необычайно холодно, когда вдруг на часок все запорошило легчайшим снегом.

Близился день, когда Кавада обещал сводить Сюнсукэ и Юити в ресторан Такадзё, а тем временем домашние Хиноки — горничная и мальчик-слуга — не могли совладать с его дурным настроением. И не только, так сказать, его челядь. Когда однажды пригласили шеф-повара, того самого поклонника, чтобы обслужить вечером гостей Сюнсукэ, он был весьма удивлен обращением хозяина. После ухода гостей Сюнсукэ всегда по-приятельски хвалил его за мастерство и непременно выпивал с ним стопочку-другую, благодарил за старания, однако на этот раз он, не сказав ни слова, поднялся на второй этаж и заперся в своем кабинете.

Заявился Кабураги. Он пришел попрощаться в связи с отъездом в Киото и оставить подарок для Юити. Сюнсукэ оказал ему прохладное гостеприимство и вскоре выпроводил за дверь.

Сюнсукэ несколько раз порывался позвонить Каваде, чтобы отложить встречу. И не мог пересилить себя — а почему не мог, сам не разумел.

Его отравляли слова Юити: «Я позволял ему распоряжаться только моим телом».

Накануне вечером Сюнсукэ работал допоздна. Утомленный, он прилег на маленькой кушетке в углу кабинета. Была глубокая ночь. Едва он согнул свои старческие колени и постарался уснуть, как вдруг их кольнула острая боль. Его правое колено нуждалось в лечении из-за участившихся спазмов невралгии. До сих пор он принимал анальгетик павинал, а также морфин в порошке, который запивал водой из кружки на ночном столике. И хотя боль прекратилась, он продолжал лежать без сна.

Он поднялся и опять подошел к своему столу. Вновь включил газовый обогреватель, выключенный прежде. Стол его был мистическим предметом. Стоило писателю повернуться к столу, как начинало действовать таинственное притяжение. Не так-то просто было оторваться от стола.

В последнее время творчество Сюнсукэ заново пробудилось к жизни, как зацветшие второй раз цветы[63]. Он написал три фрагментарных произведения[64], полных мистического и зловещего предчувствия. В них возрождалась эпоха Тайхэйки[65], в его арабесках рассказывалось о головах казненных воинов, выставленных на всеобщее обозрение; о сожжении монастырей, о божественном откровении отрока из храма Хання, о любви настоятеля храма Сига Дайтоку и императорской наложницы Кёгоку. Также он обращался к миру старинных песен Кагура[66], прикасался к опечаленному сердцу мужчины, вынужденного покинуть своего возлюбленного, которого все еще причесывали на манер агэмаки[67]. Его длинное эссе «И весенний день», сравнимое с древнегреческими «ионическими меланхолиями», оказало парадоксальное влияние на современное общество, подобно «бедственным лугам» Эмпедокла[68].