Красота - это горе - Эка Курниаван

“Не знаю, – написала Розина. – Деви Аю как-то раз сказала, что за ней ходит по пятам призрак Ma Гедика, она его боялась, но ничего дурного он нам пока что не сделал”.

– Кто такой Ma Гедик? – спросил Генри.

“Деви Аю называла его своим бывшим мужем”.

Едва успокоилась нечистая сила и фотографии вновь замерли на гвоздях, Генри Стаммлер заметил:

– Этот город призраками так и кишит. – Чтобы успокоиться, глотнул он холодного лимонада и продолжал: – Не вижу на фотографиях никого похожего на Ma Гедика.

“Я и сама его никогда не видела”, – отвечала Розина.

До рождения Красоты они вдвоем, Розина и Деви Аю, любили сидеть в кухне, на скамейке у очага, и делиться историями. Однажды Деви Аю рассказала о Ma Гедике. Она женила его на себе, потому что любила без памяти. Никого в жизни так не любила, как этого старика. “Хоть и ясно было, что любовь моя безответна. Он меня и вовсе ведьмой считал, – смеялась Деви Аю. Она его полюбила еще до того, как увидела, – потому что его любила бабушка, мать ее матери. – Несчастные влюбленные, Ma Гедик и бабушка моя, Ma Иянг. Их любовь растоптали, как растоптали их жизни, и всему виной ненасытная жадность и похоть голландца, – продолжала Деви Аю. – И что всего печальней, этот жадный и похотливый голландец был мой родной дед”. Деви Аю любила Ma Гедика с тех пор, как узнала эту историю – то ли от слуг, то ли от соседей. Клялась наложить на себя руки, если не станет его женой, и велела его похитить, и вышла за него замуж против его воли, но первой брачной ночи так и не случилось. “Он забрался на вершину скалы и бросился вниз”. С тех пор его призрак следовал за нею всюду.

Историю Ma Иянг и Ma Гедика Стаммлеры, конечно, знали, не знали только, что тот самый Ma Гедик был мужем Деви Аю.

“Так и жила Деви Аю бок о бок с его призраком до пятидесяти двух лет”, – написала Розина.

– Но почему она стала проституткой? – спросила Ану.

Розина рассказала, что случилось с Деви Аю во время войны и как та однажды призналась, что после войны осталась в публичном доме, чтобы расплатиться с мамашей Калонг, а еще для того, чтобы других влюбленных уберечь от участи Ma Иянг и Ma Гедика. “Если мужчина ходит в бордель, он не станет брать наложницу, – объясняла Деви Аю. – А тот, кто берет наложницу, наверняка разбивает сердце ее любимому. И гибнет любовь, рушатся жизни. Если же мужчина идет к проститутке, то обижает только жену – а она и так замужем, да и мужу наверняка насолила, иначе он не ходил бы в притон”.

“Вот она и стала проституткой, – написала Розина. – Я как будто биографию хозяйкину пишу”. – Она усмехнулась.

– Как могла наша дочь мыслить так извращенно? – спросила у мужа Ану.

– Не суди девочку строго, – нахмурился Генри. – Мы с тобой тоже хороши, брат женился на сестре – не забывай.

Никто и не забыл, даже Розина, знавшая их историю лишь со слов Деви Аю.

И вновь явился призрак – на сей раз опрокинул стол с бокалами лимонада.

Никого, однако, призраки не изводили так, как Шоданхо. Много лет после резни мучился он бессонницей, а когда все-таки удавалось забыться, блуждал сомнамбулой. Призраки коммунистов осаждали его всюду, даже за карточным столом мешали, и он проигрывал партию за партией. Их выходки сводили его с ума: то одежду наизнанку наденет, то выйдет из дома в исподнем, то свой дом перепутает с чужим. То вместо жены начнет ласкать унитаз. Вода в ванне обращалась в лужу липкой крови, а заодно и вся вода в доме, даже в чайнике и в термосе, густела и краснела.

Все в городе чуяли призраков и боялись, но больше всех мучился Шоданхо.

Призраки маячили за окном его спальни – из простреленных лбов сочилась кровь, с губ срывались стоны, будто они пытались что-то сказать, но утратили дар речи. Шоданхо кричал, сжимался в комок, бледнел, а на шум прибегала Аламанда и пыталась его успокоить.

– Подумаешь, призрак коммуниста, – говорила Аламанда, но тревогу Шоданхо было не унять, и она отгоняла призраков.

Иногда они не хотели исчезать, а все стонали, будто просили о чем-то, и Аламанда выносила им еду и питье, и они пили жадно, словно перешли пустыню, а на еду набрасывались как после трехгодичного поста, а потом испарялись, и Шоданхо приходил в себя.

Вначале он почти не боялся. Если появлялся призрак коммуниста и беззвучно шептал строки “Интернационала”, Шоданхо просто-напросто хватал револьвер и пускал в него пулю. Сначала призраки исчезали с одного выстрела, но вскоре сделались неуязвимы. И столько призраков перестрелял Шоданхо во всех уголках города, что пули их уже не брали. Призраки не исчезали, пули оставляли в них дыры, и из ран хлестала кровь. Призраки маячили вплотную, надвигались на Шоданхо, и тот спасался бегством – тогда-то и стал он бояться всерьез.

В своих терзаниях Шоданхо мог показаться безумным, однако галлюцинациями он не страдал. Другие видели то же, что и он, боялись того же, что и он. Он лишь боялся сильнее других – особенно в сравнении с женой, которая со временем привыкла к призракам и считала, что тем рано или поздно надоест им докучать.

Спору нет, Шоданхо на своем веку немало убил коммунистов, вот и не удивлялся, что те ему мстят. Он постоянно держался настороже, но даже если призраки долго не появлялись, неотступный страх изменил его.

Но страшнее, что и его десятилетняя дочь тоже мучилась. Ай, или Нурул Айни, постоянно жаловалась, что в горле у нее застряла косточка полинезийской сливы. Она бегала за отцом, просила вытащить косточку. Это все проделки духов, отвечал Шоданхо, и Ай верила. Но ее мать понимала, что девочке всего лишь нужно внимание отца, который замкнулся в себе, в своих страхах.

Вдобавок страх толкал Шоданхо на всяческие сумасбродства. Однажды он увидел, как сумасшедший бродяга бьет собаку. Всем было известно, что собак Шоданхо любит, держит их дома, а во время партизанской войны разводил аджаков. Увидев, как бродяга бьет пса, рассвирепел он, отколотил его до потери сознания и бросил в тюрьму. Все были возмущены: подумаешь, собаку ударил – а угодил за решетку, без суда и следствия. Аламанда и та растерянно спросила мужа:

– В чем же дело?

– В беднягу вселился дух коммуниста.

В другой раз подгулявший рыбак среди ночи горланил песни и всех перебудил, в том числе и Шоданхо, когда тот наконец задремал после душной бессонницы. Шоданхо выскочил из дома с пистолетом, прострелил пьяному ногу, поволок его в кутузку.

– Ты рехнулся! – возмутилась Аламанда. – Подумаешь, выпил человек – а ты его сразу в тюрьму!

– Им овладел дух коммуниста.

Снова и снова, чуть что не по нем, всех называл он бесноватыми. И куда девался прежний невозмутимый Шоданхо, любитель помедитировать?

Наконец, в 1976-м, Аламанда повезла мужа в Джакарту – лечебницы для душевнобольных в Халимунде тогда еще не было – и вернулась через неделю, вверив мужа заботам сиделок, – у нее же как-никак ребенок на руках.