Что-то случилось - Джозеф Хеллер

– Только если сдашься, – говорит он.

– Сдаюсь.

– Тогда можешь встать, – говорит он.

Я отпускаю его, и, тяжело дыша, мы медленно поднимаемся и чувствуем, что сейчас мы очень близки друг другу.

– А знаешь, пап, – начинает он со смиренной серьезностью, желая меня позабавить, и изображает на лице глуповатую важность строгого судьи. – Я и вправду выиграл, ведь ты бросил мне в глаза песок и щекотал меня, а это не по правилам.

– Ничего подобного, – нахально отпираюсь я.

– Врешь! Ты же меня щекотал? Врун ты этакий.

– По правилам щекотать разрешается. Пожалуйста, щекочи.

– Ты не боишься щекотки.

– Ты не умеешь щекотать.

– Потому и несправедливо.

– Справедливо. И кроме того, – продолжаю я, – я песок не бросал.

– А я говорю – бросал.

– А кстати, ты заметил, как день сегодня светел – и солнышко над головой, залив спокоен голубой, и девять или семь планет…

– Девять.

– …и ближе всех к Солнцу Меркурий, и…

– Плутон.

– Плутон всех дальше?

– Ты про астронавтов-гомосексуалистов слыхал? – спрашивает он.

– Да. Они полетели на Уран. И если верно говорят, что в неделе семь дней, а в году пятьдесят две недели, как же это получается, что в году триста шестьдесят пять дней, а не триста шестьдесят четыре?

Он считает про себя. И удивленно спрашивает:

– Как же так? А мне и в голову не приходило.

– Не знаю. Мне тоже не приходило в голову.

– Вон ты теперь про что хочешь говорить, да? – огорченно спрашивает он.

– Нет. Но если ты увиливаешь от ответа, я тоже стану увиливать. Меня не проведешь.

– А я скажу маме, – снова грозит он. – Скажу маме, ты бросил песок мне в глаза.

– И я скажу.

– Правда? – Он сразу поскучнел.

– Что?

– Скажешь маме?

– Что?

– Сам знаешь.

– Что?

– Что я сделал.

– А ты разве что-нибудь натворил? – весело удивляюсь я.

– Сам знаешь.

– Что-то не припомню.

– Что я отдал.

– Ты разве что-нибудь отдал?

– Ну монетку же, пап, пятицентовик.

– Когда? Ты вечно раздаешь монетки.

– Ну недавно же. При тебе.

– А почему отдал?

– Ты не поймешь.

– Скажи почему. Откуда ты знаешь, что не пойму?

– Ты разозлишься и начнешь кричать, или дразнить меня, или поднимешь на смех.

– Не стану. Обещаю тебе.

– Мне захотелось, – просто говорит он.

– Это не ответ.

– Я так и знал.

– Я так и знал.

– Я ж сказал, ты не поймешь.

– Он ведь у тебя не просил, – доказываю я. – Когда ты дал ему монету, он глазам не поверил. По-моему, ты и знаешь-то его совсем недавно. И наверняка не такие уж вы с ним друзья. Разве вы друзья?

– Ты уже сердишься, – помрачнев, говорит мой мальчик. – Так я и знал, что рассердишься.

– Ничего подобного.

– Ты уже кричишь, верно?

– Просто повысил голос.

– Вот видишь?

– Ты плутуешь, – заявляю я и, ткнув его в бок, легонько щекочу. – Вижу, что плутуешь, так что хватит плутовать и не воображай, будто меня можно одурачить. Отвечай.

Разоблаченный и довольный, он робко улыбается.

– Не знаю. Не знаю, друзья или не друзья. Мы только вчера познакомились.

– Вот видишь? Я соображаю. Ну так почему? Ты понимаешь, про что я. Почему ты отдал ему деньги?

– Ты подумаешь, я псих.

– Может, так оно и есть.

– Тогда не скажу.

– Никакой ты не псих.

– Надо сказать?

– Да. Нет. Тебе самому хочется. Я же вижу. Так что надо сказать. Ну, валяй.

– Мне захотелось ему что-нибудь дать, – чуть слыш-258 но говорит мой мальчик. – А больше у меня ничего не было.

– А почему захотелось?

– Не знаю.

Он говорит это так бесхитростно, искренне, простодушно, будто причину естественней и очевидней и вообразить невозможно. И я и вправду понимаю. Откровенность его трогательна, прямо хоть тут же его обнимай и вознаграждай долларами. Мне хочется его поцеловать (но ему, наверно, станет неловко, мы ведь на людях). Хочется слегка взъерошить ему волосы. (Что я и делаю.) И ласково говорю ему:

– И все равно это не ответ.

– Как так? – живо спрашивает он.

– Это ничего не объясняет.

– Нет, объясняет.

– Это не объясняет, почему тебе захотелось ему что-нибудь дать. Почему тебе вдруг захотелось?

– Наверно, я знаю. А тебе обязательно надо знать?

– Почему тебе хотелось ему что-нибудь дать?

– Непременно надо ответить?

– Нет. Не хочешь, не надо.

– Мне так хорошо было, – говорит он, пожимая плечами, и застенчиво жмурится на солнце, сразу видно – смущен и даже страдает.

– Ну?

– А мне когда хорошо, мне хочется что-нибудь отдать, – продолжает он. – Это ничего?

– Конечно. – (И опять я готов его расцеловать.)

– Ты не сердишься? – Он не верит своему счастью.

– Я рад, что тебе было хорошо. А почему тебе было хорошо?

– Ты еще подумаешь, я чокнутый.

– Выкладывай. Никакой ты не чокнутый.

– А я знал, я сейчас отдам монетку. – У него вырывается нервный смешок. – Чтоб тебя подразнить, – признается он. – Мне хорошо так от этого было, и тогда мне захотелось отдать монетку – так было хорошо, потому что хотелось отдать монетку. Ты не сердишься?

– Ты меня насмешил.

– Не злишься?

– Ты разве не видишь – я смеюсь? Значит, ясно, не злюсь.

– Тогда еще знаешь что, – в радостном волнении кричит он. – Мне иногда охота смеяться нипочему. А потом охота смеяться просто потому, что я знаю, что мне охота смеяться. Ты улыбаешься! – вдруг кричит он, показывает на меня пальцем и неудержимо хохочет. – Ты почему улыбаешься?

– Потому что ты потешный! – кричу я в ответ. – Потешно это, вот почему. Ты потешный, вот почему.

– А маме скажешь, что я отдал деньги?