Матрица войны - Александр Проханов

Еще издали вглядываясь в убитого, Белосельцев, ужасаясь, угадал в нем Тхеу Ван Ли. Солдаты вышли на дорогу, держа убитого на весу. Тот висел – голова на сторону, пальцы чертили на земле две пыльные бороздки. Со спины, с рубахи, из-под ремня капала кровь.

На дороге залязгало, загрохотало. Появилась колонна бронетехники, огромный, нелепый, похожий на старый комод американский танк и гусеничные транспортеры с мятыми бортами, открытыми люками, торчащими пулеметами. Колонна стала, подняв красную пыль. Вьетнамцы высыпали на дорогу, окружили убитого.

Тхеу Ван Ли лежал на обочине, у блестящего трака танка. Казалось, его худое маленькое тело в полете разбилось о громадную слепую преграду, рухнуло на дорогу. Вьетнамские офицеры выслушивали доклад очевидцев. Рокотали и чавкали горячие моторы машин.

Белосельцев смотрел на убитого, на его лицо, белевшее среди солдатских башмаков. Эта смерть, мгновенно случившаяся, приоткрыла простой механизм мира, задернутый пологом человеческих переживаний, сомнений, множественностью поступков, красотой леса и солнца, упований на чудесную, присутствующую в мире тайну. Все это пропало, и открылся примитивный, удерживающий мир механизм, наподобие деревянного винта в ткацком стане. Это примитивное устройство делало ненужными и бессмысленными все усилия постигнуть мир, отгадать его, в великом напряжении духовных сил сформулировать его смысл и закон. Делало ненужным душу и ум.

В своей жизни он видел много убитых. Застреленного кабульского муллу. Сгоревших в Саланге солдат, проводивших колонны с топливом. Казненных моджахедов, лежавших у глинобитной стены в длинных белых одеждах. Та медсестра в Кандагаре, смешливая и прелестная, чья рука вдруг случайно коснулась в машине его руки, задержалась чуть дольше, и он смотрел на ее цветастое, невоенное платье, искал повторного прикосновения. Она приехала на пост у дороги осмотреть больного солдата, и на мелкий окоп обрушился шквал огня, реактивные снаряды били из зарослей. В дымной яме, где только что лежала она, тлели ошметки одежды, висел обугленный клок ее разноцветного платья. Уже тогда, после этих смертей, возникло бесцветное, похожее на безумие прозрение – простой деревянный винт, заложенный в основание мира.

Прозрение кончилось, деревянный змеевик исчез, затуманенный переживаниями его потрясенной души. Он вдруг осознал, что эта смерть имела прямое к нему отношение. Он – почти причина ее. Тхеу Ван Ли умер потому, что он, Белосельцев, жив. Вчерашним своим появлением в военной палатке, где был радушно принят, где вьетнамец угощал его чаем, уступил свое ложе, поместил вместе с собой в прозрачную сферу света, он, Белосельцев, уже поставил его под пулю. Та пуля, которая ждала Белосельцева, притаившись в автоматном стволе, попала не в него, а во вьетнамца. Вьетнамец, кинувшись навстречу стрельбе, толкая Белосельцева за машину, уступал ему уже не постель и не полог, а свое место в жизни. И что ему теперь делать? Чем благодарить за спасение? Кого благодарить? Как воспользоваться сбереженным местом в жизни? Тхеу Ван Ли похоронят в красной земле Кампучии, а он, отделенный от него навсегда, улетит в Москву, станет дальше проживать свою жизнь, мотаясь по воюющим странам, будет писать донесения и сводки, получать чины и награды, и не будет в его жизни поступка, коим он заплатит вьетнамцу за жертву.

Растерянный, он смотрел на близкое неживое лицо, окруженное пыльными башмаками солдат. Не знал, как ответить на эти вопросы. Это состояние исчезло, сменилось другим.

Эта единичная насильственная смерть в единичной, не менявшей картину войны перестрелке входила в ряд бессчетных, во все времена, смертей – на войнах, на эшафотах, в застенках, имевших свои объяснения, свои великие или малые цели, своих свидетелей, певцов и поэтов. Постепенно великие цели, именуемые Богом, Отечеством, служением царю и народу, распадались и меркли. Гасли царства, улетучивались религии, исчезали идеи и верования. Неужели история, требующая непрерывных жертв, неужели эти жертвы – всего лишь Броуново движение народов и армий, варево краткосрочных идей и учений, которые теснят друг друга, бесследно пропадают, заманивая людей своей обольстительной, мнимой формой? Неужели и эта смерть канет бесследно, ничего не изменив на Земле? И живущее в каждой душе безотчетное стремление к благу, желание видеть мир вместилищем этого блага никак не связаны с ведущейся в джунглях борьбой, с его появлением на этой дороге, с ударами базук из засады, с легким броском вьетнамца в сторону стреляющих кущ, с этим неживым, выпитым, с приоткрытыми губами лицом? Мир, меняющий свои очертания, есть только бесконечно длящийся абсурд?

Он почувствовал, как что-то изменилось вокруг. Забегали, заметались офицеры. Зазвучали команды. Солдаты, скопившиеся у обочины, стали разбегаться, рассаживались в боевые машины, втискивались в десантные отсеки транспортеров. Сом Кыт, оставаясь подле убитого вьетнамца, сказал:

– Начался штурм базы. Получен приказ направить бронетехнику на прорыв укреплений.

Солдаты охраны подняли убитого Тхеу Ван Ли и осторожно понесли к джипу. Белая «Тойота» съехала к обочине, открывая дорогу ребристым гусеничным машинам, над которыми поднялся едкий синий дым. Стальные двери в корме ближнего транспортера были раскрыты, солдаты теснились на боковых сиденьях, поставив автоматы у ног, смотрели на Белосельцева сквозь голубую гарь. Белосельцев чувствовал напряженный вектор, направлявший колонну вперед, к невидимой грозной цели, пронизывающий груды теплой брони, изношенные, брызгающие маслом дизели, исстрелянные стволы, вовлекающий в это движение командиров, водителей, сидящий в отсеках десант. Этот вектор пронзил и его, давил ему в спину, подталкивал к транспортеру, к открытой корме, к металлическим сиденьям, на которых было одно свободное место – для него. Ему казалось, что его засасывает в глубь транспортера, что действует загадочная незримая помпа, втягивающая его в тугой свиток пространства, которое, сужаясь и скручиваясь, устремляется из-под света и солнца в тесный, сумеречный, окруженный сталью отсек. Он противился этому давлению, оглядывался на Сом Кыта, на ожидавшую его «Тойоту», но его затягивало в эту воронку, как малую, попавшую в водоворот песчинку. Воля его подчинялась напряженному, пронизывающему боевые машины вектору. Вздохнув, словно отталкиваясь от берега, он шагнул к транспортеру, сел на отшлифованную лавку, потеснил худых солдат. Двери отсека захлопнулись, и машина, качнув кормой, с ревом пошла.

Белосельцев сидел в душном металлическом коробе американского транспортера, стиснутый солдатами вьетнамской армии, двигался в кампучийских джунглях в направлении Таиланда. Он видел близкое узкоглазое лицо, край панамы, удаленную спину механика-водителя, тянувшего и толкавшего рычаги управления. Сквозь узкую бойницу влетали фонтаны грязи, ворохи разорванной зелени, и было неясно, куда идет транспортер, по дороге или по бездорожью, в колонне или в одиночку. Белосельцев, как только отдал себя во власть незримой силы, втянувшей его в нутро транспортера, уже не принадлежал себе. Не пытался привнести в это слепое движение мысль, желание, самостоятельное живое чувство. Они все, здесь сидящие, не принадлежали себе. Были вовлечены в огромный безымянный виток, который, как планетарный циклон, медленно накрывал континенты, проволакивая сквозь мир войны, боевые армады, движение флотов и армий. Они двигались по малому отрезку этого огромного завитка, менявшего границы мира, перемещавшего народы, засевавшего землю смертями и бедами.