Дата моей смерти - Марина Юденич

На следующий день, вместе с утренней почтой секретарь кладет мне на стол тонкий узкий конверт.

Секретарь мой — та самая женщина, что долгое время была секретарем Егора, а потом уволена была с работы только за то, что посмела говорить со мной, о чем немедленно доложила сестре бдительная Муся.

Сейчас, она не спешит покидать кабинет, словно собираясь с силами, чтобы сообщить мне о чем-то неприятном.

— Что — то случилось?

— Да. Позвонили сегодня утром…

— Муся?

— Да. Большая доза снотворного…

— А письмо?

— Доставили с утренней почтой — Хорошо. Свяжитесь с семьей, нужно организовать похороны.

— Мы будем ее хоронить?

— Обязательно будем

Женщина молчит, но не уходит.

— Вы не согласны со мной?

Снова молчание, и только теперь я запоздало замечаю, что из глаз ее текут слезы — Ну, вот это еще что такое? То — хоронить не надо, то — в слезы? Как понимать?

— Хоронить, я бы не стала после всего, — всхлипывает она. — а плачу, потому, что вы сейчас сказали в точности, как Егор Игоревич. Так странно, но так похоже…

— Ну, вот видите, значит, правильно говорю, если, похоже получается.

Так что займитесь похоронами, нам, увы, не привыкать…

Она уходит, а я распечатываю конверт, не испытывая при этом почти ничего: ни волнения, ни страха, ни горя, ни вины, ни даже грусти.

Первые дни, проведенные в клинике после операции, я очень боялась, что Муся прорвется каким-ни будь образом ко мне в палату.

Разумеется, мне было известно, что идет следствие, что сестра ее исчезла, а Мусю таскают по инстанциям.

И уж, конечно, существует строжайший заперт на ее появление в клинике вообще, и в моей палате, в частности.

И все-таки я боялась, потому, что совершенно не знала, как мне вести себя с ней и что говорить.

Обвинять, упрекать, ругать, прогнать ее, даже просто молчать презрительно я бы не смогла.

Но что? Что должна была сказать я ей, если прощения не было в моем сердце?

И что, могла я услышать от нее?

Нет, сознание мое категорически отказывалось размышлять в этом направлении, и я почти панически боялась.

Теперь же страха нет, но и ничего больше нет.

Я внимательно прислушиваюсь к себе, прежде чем извлечь письмо из конверта.

И не нахожу в душе никаких чувств.

Тогда я разворачиваю письмо.

"Глупо и подло с моей стороны просить у тебя прощения, — пишет мне Муся, — потому что твое прощение, если даже ты по доброте душевной простишь меня, ничего не изменит. Степень моего предательства невозможно измерить, и никто, кроме меня самой, не знает, какая кара уже постигла меня, а какая еще только ожидает впереди. Я знаю, и принимаю все без ропота, не пытаясь кого-то разжалобить. Напротив, я хочу, самого сурового наказания, которое только возможно.

Но все же, я беру на себя смелость обратиться к тебе с очень странной и дерзкой просьбой. И вероятнее всего, ты не выполнишь ее, и будешь тысячу раз права. Но все — таки — я прошу. Я знаю точно, что та могила, которая предназначалась тебе, не занята, и крест, который готовили для тебя, тоже никем пока не востребован. Вчера, я была на кладбище и узнала все это наверняка. И вот о чем я прошу тебя: пожалуйста, разреши, чтобы меня положили в ту самую могилу, и пуcть над ней поставят тот крест. Я не могу объяснить тебе, почему я прошу об этом. Не потому, что хочу что-то еще скрыть от тебя, просто сейчас я пребываю в таком состоянии, что обыкновенные людские слова перестают даваться мне, я словно бы забываю их, теряя смысл и значение. А это объяснение требует многих слов, поверь, их просто уже нет у меня. Это все. Если ты не захочешь этого сделать, я не обижусь. Хотя, как это я могу обижаться на тебя, после всего, что случилось?!!