Правила одиночества - Самид Агаев

Только сейчас я понимаю, что она испытывала, весь ужас ее одиночества, и не знаю, куда деваться от угрызений совести. У нее был ревматизм, едва ноги передвигала от болей. Отопление в Ленкорани дровяное, по старинке, в конце семидесятых провели газ, но с началом перестройки (после того, как Азербайджан получил независимость) трубу тут же перекрыли; естественно, сил у нее не было таскать дрова, топить печь. Она сидела в крошечной комнатке, завесив дверь пологом из одеяла, чтобы уменьшить обогреваемую площадь, жгла керосинку для тепла, на ней же и готовила, поскольку электричества не бывало сутками. Говаривали, что нынешний президент не может простить городу восстания Аликрама Гумбатова, поэтому держит его на голодном пайке. Одинокая, пожилая, беспомощная женщина. Подолгу стояла на крыльце с пустым ведром — попросить прохожего набрать воды из колодца; или давала денег, чтобы на обратном пути ей принесли хлеба или чего-то другого, в чем она нуждалась. Временами, когда совесть совсем загоняет меня в угол, я желаю себе точно так же закончить свои дни… Король Лир. Мне хочется бросить все к черту и вернуться на родину, но теперь у меня там никого нет, меня никто не ждет, я и там стал чужим.

— Дым отечества, — сказал Сенин, — это пройдет, осеннее обострение. Давай в баню сходим, самое лучшее средство от хандры. Попаримся как следует, отстегаю тебя веником, потом выпьем, и твою ностальгию как рукой снимет, а? Вот прям щас и поехали, как раз народу мало, будний день.

— Не поможет, это было бы слишком просто.

— Ну, как знаешь. Тогда я пойду, пожалуй.

— Ну, если ты больше ничего не будешь…

— Да нет, я бы выпил еще, но мне еще в одно место надо. До завтра. Будь здоров.

Сенин попрощался и ушел. Караев, оставшись один, некоторое время сидел, не двигаясь, глядя перед собой невидящим взором, затем протянул руку за бутылкой; наполнил свою рюмку, полюбовался на свету ее содержимым, затем произнес вслух: «Да здравствует КПСС!» И после этого медленно выпил.

В кабинет заглянула секретарша:

— Можно убрать? — спросила она.

— Да, пожалуйста, только чаю мне еще дайте.

Женщина убрала со стола, затем принесла чай. Когда она собралась уходить, Караев остановил ее:

— Я поеду в банк, вызовите мне такси.

— Хорошо, — кивнула секретарша и вышла из кабинета. Но через минуту вновь вернулась, очень взволнованная.

— Только что позвонили с рынка…

— Что на этот раз?

— Там драка, кажется, погром.

— Что же они в разное время налетают, — в сердцах сказал Караев, — то татарва, то половцы. Вызывайте милицию.

Он поднялся и быстро покинул кабинет.

Толпа молодых бритоголовых людей в возрасте от четырнадцати до двадцати лет, вооруженных бейсбольными битами и кусками арматуры, избивала всех подряд, не разбирая торговцев и покупателей, переворачивала прилавки, била стекла ларьков. Один человек с разбитой головой лежал в луже крови. Застигнутые врасплох торговцы разрозненно пытались оказывать им сопротивление, у некоторых в руках уже тускло блестели ножи. Жавшиеся по углам испуганные посетители с изумлением увидели, как на одной из стен возникла свастика. Очертания ее, сначала слабо различимые, становились все ярче, и сама она росла, увеличиваясь в размерах. Появился Караев и, вырвав из рук одного из юнцов дубинку, бросился в гущу схватки.

Сопротивление торговцев усиливалось, и ряды их увеличивались, вскоре перевес оказался на их стороне, и они стали теснить погромщиков. Послышались милицейские свистки, их было много, они звучали в унисон и их трели стали складываться в аккорды «Оды к радости» Бетховена.

Люди стали разбегаться, в том числе и зеваки, потому что омоновцы начали бить и хватать всех подряд, без разбору. Рынок обезлюдел, лишь несколько человек остались лежать на земле. В милицейском автобусе-«воронке», куда затолкали всех арестованных, Караев оказался рядом с пожилым человеком интеллигентного вида, которого тоже задержали в общей кутерьме.

— А вы знаете, молодой человек, — грассируя, восторженно произнес мужчина, — что это первый не еврейский погром в России?

— Поздравляю, — тяжело дыша, отозвался Караев, — значит, вы действительно вышли в полуфинал.