Отцовский штурвал - Валерий Хайрюзов

Катя подошла и пальцами захлопнула мне рот, мол, лучше бы помолчал со своими блатными выкриками. Я схватил ее за руку, и мы, вроде шутя, а потом всерьез, начали бороться. Неожиданно она, сделав подножку, повалила меня на пол. Все начали смеяться. Выкрикивая что-то обидное, я выскочил из класса и с этого дня перестал ходить на репетиции. Через несколько дней Катя, как ни в чем не бывало, встретила меня на школьной перемене и, преградив дорогу в мое сиюминутное будущее, улыбнувшись, сказала:

– Ты не дуйся! И приходи на репетицию. А если хочешь, вечером пойдем в кино. На мылзаводе показывают «Кортик».

– Мне сейчас некогда, – забормотал я. И неожиданно, как бы оправдываясь, добавил: – Я записался в планерный кружок. Хочу летать.

Сам того не желая, я выдал Кате свою затаенную мечту.

– Молодец, – сделав паузу, похвалила меня Катя. – Но там нужны здоровые и крепкие ребята. А тебе всерьез надо заняться спортом, подтянуться в учебе. И не лазить по вагонам и садам.

Сказала мне это так, точно знала про меня все надолго вперед. И, помолчав, добавила:

– А мы скоро отсюда уедем.

– Куда? – опешив, спросил я.

– Отца переводят служить в другое место. Мы уже начали собирать вещи. Только ты об этом никому не говори.

Я кивнул головой, хотя прекрасно знал, что предместье любило тайны, но не умело держать в секрете ни своих, ни чужих. Через несколько дней о том, что Катя уезжает, не говорил разве что ленивый. Для всех Катя была не только красивой девочкой и старостой класса. Появление Кати в нашей жизни делало ее не такой уж и серой, мы могли смело заявить, мол, посмотрите, к нам приезжают аж из самого Львова. И тут на тебе, остались без последнего козыря.

После окончания восьмого класса Катя действительно ушла из школы. Зенитную батарею убрали в другое место, и Катиного отца перевели служить в Германию. Запомнилась последняя линейка, где покидающие школу были построены отдельно. Тимофеевна стояла с краю, в строгом черном костюме и белой кофточке, красивая, независимая и почти взрослая. Мне тогда казалось, что теперь она свободна от былых привязанностей, свободна от нашего школьного двора, от всех нас, остающихся в привычной школьной упряжке. Да, тогда мне так казалось.

Катя подходила к каждому и, вытирая слезы, что-то говорила. Слезы на щеках Тимофеевны – это было так непривычно, что у многих тоже на глазах появились слезы. Наконец она подошла ко мне и, улыбнувшись, тихо, так, чтоб слышал только я, пропела: