Голубь и мальчик - Меир Шалев

Но эти ее рассудительные слова некому было услышать. Девочка уже бежала обратно на голубятню. Она ворвалась туда в нарушение всех правил, заповедей и наставлений. Торопливо разостлала на полу военное одеяло, положила сверху маленький мешочек с зернами для голубей. Потом встала, глубоко вдохнула и распахнула дверцы голубятни.

Большая удивленная стая вырвалась оттуда и взвилась в воздух. Но не рассеялась во все стороны, как обычно, а стала медленно кружить над зоопарком. Четырьмя сильными рывками Девочка развязала узлы занавесок. Тяжелые полотнища упали, и голубятню наполнила полутьма. Она открыла пробирку. Осторожным и мягким пальцем помогла мутновато-белой жидкости вытечь в ложку и, с той же осторожностью вытягивая поршень, всосала ее в шприц. Сколько ее тут? Считанные капли.

Она разделась и легла навзничь на одеяло. Вспомнила еще, как на этом самом одеяле лежала с ним в последний раз, как обнимала, и трогала, и гладила, и целовала, порадовалась, что сделала ему так хорошо, и пожалела, что не настояла быть с ним совсем, до конца, и его семя разлилось тогда по земле впустую. Хватит! Нельзя! Она подложила под себя мешочек с зернами, чтобы приподнял свои бедра, и широко раздвинула ноги. Взяла шприц в правую руку, а пальцы левой поднесла ко рту, смочила слюной и вложила в себя. Потом смочила снова и тщательно смазала слюной всё вокруг и внутри, в самую глубину. Задержала дыхание, вставила шприц до конца и сильно нажала на поршень. Крепко прижала бедра друг к другу, подтянула колени к груди и охватила их обеими руками. Всё. Больше ей нечего было делать. Теперь оставалось только положиться на свое тело. И на его семя — чтобы нашло дорогу, чтобы спустилось, чтобы достигло. Так она лежала, с закрытыми глазами, прислушиваясь к его полету — вниз, вниз, вот оно уходит и тонет где-то у нее внутри.

Как хорошо, говорила она про себя, спускайся, спускайся еще, лети прямиком домой. Тысячи маленьких крыльев взмахивали и усердно гребли, рушась в пропасть внутри ее тела. Спускайтесь, спускайтесь — туда, в глубину, в темноту, в защищенность. Внутрь, вниз, глубже. К живому и теплому, к обволакивающему и влажному. Мы, женщины и голубки, сделали свое дело, теперь сделайте свое и вы, мои голуби. Загребайте сильней, не оборачивайтесь!

И семя, будто слушая ее, спешило и спускалось. Домой. Всё ниже и ниже. С небес смерти в пропасти жизни, из холода снаружи в тепло внутри, после свистящего пролета под солнцем — в безмолвную тьму пучины.

2

Несколько минут спустя она открыла глаза и увидела, что ее голубка не покинула голубятню вместе с остальными голубями, а продолжает стоять с нею рядом. Какое то время они смотрели друг на друга. Девочка — чуть приоткрыв влажные веки, голубка — настороженным круглым глазом, слегка наклонив голову набок, как это делают голуби, когда лучше хотят разглядеть.

— Откуда ты прилетела? — молча спросила Девочка.

Голуби не различают направлений и мест. Тому, у кого глаза — бинокли, клюв — компас, а вместо карты — тоска по дому, не нужны эти детали. Поэтому ответ голубки прозвучал туманно, хоть и поэтичней, чем ожидалось, и высокопарней, чем требовалось.

— С вершины горы, — сказала она, — из рева и пламени, оттуда запустил меня Малыш перед тем, как умер.

— И как долго ты летела?

— Сорок минут.

— А солнце?

— Было за мной. Всё время полета.

— Сорок минут с юго-востока, — сказала Девочка. — Ты прилетела из Иерусалима.

— Пусть будет так, — проворковала голубка. — Нам, голубям, всё равно, откуда мы летим, лишь бы вернуться домой, — и, чувствуя важность своих слов, добавила: — Я его последний голубь. Я последний голубь, которого запустил Малыш.

Веки девочки устали и отяжелели. Крупные слезы выкатились из-под них и соскользнули по щекам. Сейчас, кончив свое дело, она уже могла опять думать о любимом, а не о том, что он ей послал, и не о том, что она с этим сделала.

— Расскажи мне, как это произошло, — попросила она. — Он нес тебя в голубятне, когда его ранило?

— Нет, — сказала голубка, — он оставил нас в надежном месте и выбежал. Ударил колокол, раздался гром, ворвалось пламя. Мир содрогнулся, голубятня упала и разбилась. Двое из нас погибли, маленькая голубка сразу, большой голубь потом. Я осталась одна и ждала.

Она умолкла. Склюнула зерно с пола, глотнула воды в знак окончания еды, отошла от мисочки в знак окончания еды и посмотрела на Девочку.

— А Малыш?

— Он вернулся ползком, со стоном, весь в крови, с растерзанным телом.

Девочку испугал этот торжественный стиль. Но она сдержала плач, чтобы не вздрогнуть, не помешать полету семени там, у нее внутри.

— И что он сделал?

— Разрезал одежду, обнажил свое тело и сделал с ним то, что ты делала с ним здесь, в этом самом месте.

Они улыбнулись обе, по-женски: голубка — очень мило, прищурив веко и чуть приоткрыв клюв, Девочка — сквозь слезы, бескровными губами.

— Будь у него крылья, он бы прилетел к тебе сам. Он был, как голубь, — весь направление и дальность, стремление и цель. Перелил, закупорил, положил в футляр, прикрепил к ноге. Взял меня, и пополз, и запустил, и умер.

— Будь у меня крылья, я бы полетела его спасти, — сказала Девочка.

— Я была вам крыльями, — пропела голубка, — я тело и душа, я порыв жизни и ноша любви, я дух и силы.

Голуби, носившиеся над голубятней, снизились и кружили теперь вокруг нее. То ли захотели поесть и попить, то ли прислушаться к разговору. Некоторые опустились на крышу голубятни, другие, громко воркуя, расхаживали по земле.

— Тише! — попеняла им голубка. — Замолчите. Семя возвращается в предназначенную ему обитель. Будьте терпеливы.

— Тише! — выдохнула Девочка. — Оно возвращается, оно плывет во мне и летит. Я чувствую.

Голуби снова взлетели и закружились в вышине. Девочка извлекла из себя шприц и, не заглянув в его пустоту, отбросила прочь на землю. Веки ее сомкнулись, руки ослабли, тело вдруг обессилело совсем. Такой и увидел ее доктор Лауфер, когда несколько минут спустя распахнул дверь голубятни, задыхаясь и весь в поту. Голубей над зоопарком он увидел получасом раньше, когда был еще далеко. Они медленно кружили в воздухе, не опускаясь и не поднимаясь, не приближаясь и не удаляясь, лишь плывя кругами с общим и очевидным центром, — и он понял: что-то случилось.

Уже не молод он был, но страх уподобил его ноги ногам лани и вселил в них новую молодость. Он мчался, как безумный, перепрыгивая через заборы, утопая в песчаных дворах, размахивая, и перескакивая, и загребая, спрямляя себе путь палисадниками, уворачиваясь, отбиваясь и выкрикивая: «Только не сейчас, пожалуйста! Мы очень-очень спешим!» — всем, кто хотел его задержать, схватить или остановить. А добежав до зоопарка, не свернул к воротам, а собрал все силы, штурмом одолел забор, приземлился по другую его сторону, поднялся, отряхнулся и продолжил свой бег прямиком к голубятне.