Голубь и мальчик - Меир Шалев

— Почему ты выбрала именно его? Ты ведь могла отвести к другим деревьям.

— Ему причитается. Он хорошо пахнет и приносит хорошие плоды, — сказала Тирца и подтолкнула меня в сторону рабочего: — Иди, скажи ему спасибо. Китайцы, они совсем как мы, любят похвалы и комплименты.

Я поблагодарил его теплыми ивритскими словами и естественными движениями тела, и он сиял, кланялся и улыбался. Я вернул ему поклон и сказал, что душ в его распоряжении в любое время. А Тирца вернулась от своего пикапа с мылом, шампунем, кремом для рук, четырьмя новыми полотенцами, деревянной подставкой для ног, мочалкой, маленькой жесткой щеточкой для ладоней и ногтей, бритвенным прибором и пятью поминальными свечами.

— Ты сошла с ума? Мы что, собираемся принимать поминальный душ?

— Это очень приятно — стоять под душем вечером, в темноте, и чтобы снаружи горели свечи, а эти свечи горят очень долго и к тому же не капают и не падают. А кроме того, приятно наслаждаться при свете поминальных свеч и думать, что умирают другие, не ты.

2

Солнце зашло. Тирца дала трактористу ключи от пикапа, велела ему развезти рабочих и вернуть их завтра утром вместе с пикапом. Мы остались одни.

— Иреле, — сказала она мне, — хочешь обновить новый душ, который я построила тебе во дворе?

— Тиреле, — сказал я ей, — ты что — хочешь разрезать ленточку и протрубить в фанфары?

— Нет, только принять там первый душ.

— Голышом? Снаружи?

— Если хочешь, можешь принять душ прямо в одежде. И прежде, чем ты задашь следующий глупый вопрос, то да, я тоже.

Я смотрел, как она раздевается, открывает кран, вступает под струи. Ее глаза, обычно желто-зеленые, поголубели под водой. Она запрокинула лицо, провела пальцами по волосам, выжала концы, покружилась на месте.

— Ты не присоединишься? — спросила она.

Я разделся и присоединился.

— С тех пор, как Гершон, я не была с тобой в душе, — сказала она и через две минуты закрыла кран, — иерусалимцы терпеть не могут, когда вода льется зря, — и начала намыливать меня с решительной деловитостью, как намыливают маленького ребенка — за ушами, и на локтях, и все дудочки и пипочки, и коленки, и между ягодицами.

— Что ты делаешь? — хихикал я от щекотки, и от смущения, и от удовольствия.

— Очищаю тебя, юбимый. Снимаю всё, что на тебя налипло. Сейчас и ты отмой меня также.

Тело у Тирцы сильное и упругое. Кожа смуглая от рождения, не исполосована белым и коричневым от загара. Я намылил ее, вначале нерешительно, а потом всю кругом — затылок и живот, руки и спину. Вдоль и поперек, между и вокруг, спереди и сзади. Так же, как я намыливал пару Йо-Йо, когда они были маленькими и приходили на конец недели к дяде. Я вымыл ее волосы, жесткие и короткие. Я стал рядом с ней на колени и похлопал ее по лодыжкам, и она засмеялась и подала мне одну ступню, а потом другую, совсем как лошадь, которой прибивают подковы:

— Я помнила, какой ты глупый, но забыла, какой ты сладкий.

Ее рука за моей спиной снова открыла кран, самую малость, не сильным и ровным потоком, а мелким дождиком, и тяжелыми каплями, и случайными неожиданными струйками. Наши тела распирала радость. Тирца прижалась ко мне и сказала:

— Больше всего я помню, как ты стоял в окне вашего дома и смотрел на меня и как я тут же в тебя влюбилась.

— Тебе было десять лет, — сказал я.

— Ты думаешь, девочка в десять лет не может понять, что она чувствует? — Она на миг замолчала, а потом сказала: — Было время, когда я думала, что мы с тобой брат и сестра, что у моего отца была старая история с твоей матерью. Это меня страшно заводило.

— Если бы мы были брат и сестра, твой отец не сватал бы нас с таким воодушевлением.

— Не отвечай мне по логике. Я и так знала, что мы нет.

Тени исчезли. Потянул вечерний ветер. Дрожь, мокрая и приятная. Последние штрихи света разлиновали кожу моей юбимой. Наши руки двигались и застывали. Глаза, губы — осязали и видели. Мы обнялись. Я ощутил влажность меж ее бедер — влажную даже под влажностью воды и теплую под ее прохладой.

— Давай ляжем, — сказала она. — До сих пор мы мылись и играли, а сейчас давай обновим новый душ по-настоящему.

И потом, уже повернувшись и лежа рядом со мной, объявила, что так мы будем отмечать и обновлять и новый пол, и новую крышу, и веранду, и кухню, каждую вещь в ее время.

— Чтобы ты знал, что я строю тебе дом, что этот дом твой, и чтобы дом тоже это знал.

— Я могла бы закончить его за неделю, — сказала она. — Привезти сюда сорок работяг, поработать шесть дней и почить на седьмой. Но это тебе не море и небо, не твердь, не деревья и не твари земные. Здесь — заливка, здесь бетон и цемент, штукатурка и глина. Каждому такому приятелю нужно несколько дней, чтобы высохнуть. Это тебе не люди, юбимый, и не Господь Бог, это материалы, которые затягивают работу.

Так оно началось и так продолжалось. И так я помню это сегодня, когда дом уже построен и закончен и Тирца оставила меня и ушла. Помню, как она строила и как обновляла мой дом этап за этапом — указывала, говорила «да будет стена», и «да будет окно», и «да будет вход», и «да будет веранда». Строит, дает имя, обновляет, отмечает, переходит к следующему дню.