Над горой играет свет - Кэтрин Мадженди

Я пыталась снова и снова, пока не стало все саднить. Скатившись с кровати, я просеменила к двери и громко позвала Ребекку. Я заметила, как дрогнули ее губы и брови, но она мужественно сдержала приступ хохота.

— Ребекка, помоги мне стащить эту штуковину.

— Что ж, попробуем. — Кряхтя и рыча, как борец, она начала скатывать штуковину в рулон, от талии и дальше, но на середине бедер рулон застопорило.

— Как же ты ухитрилась это надеть, а, лапуля?

Зарычав в ответ, я пыталась сдвинуть завернутый край ниже.

Она осмотрелась.

— Может, с пудрой удастся?

Она сняла с пудреницы янтарную крышечку и, обмакнув пуховку, припудрила мне ноги и бедра, вся комната наполнилась терпким сладким ароматом.

— Так. Ложись на кровать, хорошенько выдохни и втяни живот.

Я так его втянула, что чуть не слиплись кишки. Зато Ребекке удалось избавить меня от этого кошмара. И тогда уже она разразилась смехом. Усевшись, я ошарашенно на нее посмотрела, но тоже начала хохотать, от смеха ведь тоже плачут.

Я надела шорты, Ребекка, успокоившись, снова захихикала.

— Муся-Буся. Помнишь, как она нас осчастливила своим визитом? И как она привела этого пахучего деда?

— Еще бы. Такое не забудешь.

— А этого ее песика?

— Импер, его собачье величество, царь собак. — Я тоже захихикала. Хихикать было приятно, раньше, глядя на постоянно хихикающих над чем-то девчонок, я недоумевала.

Ребекка умолкла, глядя на мои сложенные уже вещи.

— Я смотрю, у тебя целых два чемодана.

— Просто не знаю точно, что пригодится. Вот и набрала, на всякий случай. И ведь непонятно, сколько там пробудем. — Я не смела на нее взглянуть, тоже всю припорошенную пудрой. Уголки ее губ еще были приподняты в усмешке, но сейчас опустятся в горестной гримасе.

— Конечно, вещей нужно много. Может, останешься там на лето. — Она улыбнулась, слишком лучезарно. — Самолет завтра, рано утром. А сегодня мы можем вместе что-нибудь приготовить, если ты еще хочешь.

— Я хочу.

Ребекка ушла, а я села на кровать и уставилась на чемоданы. Один, в голубую и белую клетку, как плед, купила мне Ребекка. А страшненький желтый был тот самый, с которым я прибыла в Луизиану.

Энди и Бобби торчали у себя в комнате, играли в «Звездчатые уголки». Когда я сообщила Энди, что мы уезжаем, Бобби заявил:

— Я хочу с Энди.

— Нет, Бобби. Прости, но тебе нельзя, — сказала я.

— А почему? — Он надул губы.

— Наша мама тебе не мама, — объяснил Энди.

— Ну и что? Моя мама не ваша мама, но она вам мама. Почему ваша мама не может побыть моей? — Бобби воинственно сложил руки на груди. — Я хочу поехать с Энди.

Энди кинул в Бобби мраморный шарик:

— Эй, брательник, послушай, что я тебе скажу.

Бобби стоял неподвижно, но все-таки скосил глаза в сторону Энди.

— Я хочу, чтобы и ты поехал, но никак нельзя, — продолжил Энди. — Это невозможно объяснить. Ты бы и сам не захотел остаться в этом ужасном месте. Точно не захотел бы.

Бобби убежал весь в расстроенных чувствах.

— Пусть. Все равно я не поеду, — сказал Энди.

— Не могу же я совсем одна.

— Почему бы нет? И с какой стати я должен ехать? И скажи мне прямо, ты-то зачем едешь?

Я не знала, что на это ответить, только просила:

— Мика точно не поедет, придется мне одной. Пожалуйста, Энди.

Энди сгорбил плечи.

— Ради тебя, но не ради нее.

Он вскочил и вприпрыжку убежал из комнаты.

Когда Мика вернулся домой, я качалась в кресле на крылечке, поджидая его.

— Салют. — Он уселся во второе кресло, вытянув перед собой длинные ноги. — Прекрати так походить на маму, ты меня бесишь.

— А ты прекрати так походить на папу.

Он вскочил и начал, спотыкаясь, мотаться по крыльцу.

— Как тебе, похоже на папу?

— Да ладно тебе. Он теперь почти не пьет.

Мика захохотал и плюхнулся обратно.

— Ми-и-ик?

— Да? — Он небрежно откинул со лба волосы и стал раскачиваться, будто ему совершенно все равно, что я сейчас скажу. Но я видела, как он весь напрягся, что ему совсем даже не все равно.

— Мама попала в аварию. Она в больнице, а тетя Руби умерла.

Мика перестал раскачиваться, но ничего не сказал.

— Я еду туда, Энди тоже.

Лицо его стало белым, как неисписанные еще листки в моем дневнике.

— Ты ведь не рассчитываешь на то, что я тоже поеду. Ведь нет, Вистренка?

— Но почему? — Я раскачалась сильно-сильно, чтобы он понял, что мне сейчас нет дела до его дурацких попреков маме.

— Я сказал тебе однажды, что никогда больше туда не вернусь.

— Но тогда ты был совсем мальчишкой.

— Не в этом дело. — Он встал и подошел к краю крыльца. — Пойдем прошвырнемся.

— Прошвырнемся?

— Да, пройдемся немного.

И мы пошли, как тогда, в день моего приезда. Мика засунул руки глубоко в карманы, шагал широко, какой-то жираф. И прямо на ходу, без всякого предупреждения, выдал мне:

— Гадского дядю Арвилла я убил.

Я замерла как вкопанная посреди улицы. Я вытаращила глаза, будто увидела что-то невообразимое, например хрюшку за рулем. Мика схватил меня за руку и сдернул с места.

— Что-что? — спросила я.

Он молчал, потом тихо произнес:

— Мне постоянно снятся кошмары. Не могу я туда вернуться. — Он потер глаза кулаками, пытаясь отогнать то, что увидел. — Я его толкнул. Но я не хотел ничего такого. Клянусь.

Я вспомнила тот день, все звуки и все запахи.

— Он сам… — Мика сглотнул, кадык судорожно дернулся вверх. — Он пытался меня изуродовать.

— Это как?

— Да так, пакостные дела, понимаешь?

Я понимала, что пакостные, но что конкретно — не очень.

Он вдруг испытующе на меня посмотрел:

— А тебе он никаких гадостей не делал?

— Нет.

Мика стиснул мое плечо:

— Честно?

— Честно. Он меня вообще не замечал.

Он снова заглянул мне в глаза и, молча кивнув, вытер лицо полой рубашки.

— Мика, что тогда произошло?

— Я забежал по лестнице на второй этаж, чтобы смыться от дяди. Хотел выпрыгнуть из окна, а он уже сзади. Дышит перегаром мне в шею, лезет. — Мика сжал кулаки. — Я обернулся, оттолкнул его, он свалился, и прямо на эту ржавую железяку, она его пропорола. Я слышал, как у него внутри что-то зачмокало, потом из него хлынуло, ну и все остальное. Я не знал, что же мне теперь делать. Сиганул из окна и побежал в лес, прятаться. Там ты меня и нашла. А что было дальше, ты знаешь.