Вишневый луч - Елена Черникова

- Он уже в очень серьезной известности - как литературной, так и профессионально-юридической. Полагаю, Папа римский знал, кому поручать секретные миссии. В Италии-то, в четырнадцатом век. Так вот, успех успехом, а сердце-то изорвано в клочья. Ну и, наконец, чума.

- Насмотрелась на сердечную кровь - и к нам, на последнюю дорожку, в ХХI век, ещё лакнуть, или хлебнуть... Ты человечинку как любишь: фри? в кляре? в переплёте? в жидком азоте?!

- Словом, избавиться от труда по написанию бессмертного романа Боккаччо уже не мог. Все условия - от несчастной любви до чумы - ему были созданы. Оставалось только захотеть ещё немного пожить. И тут всё за него: смертный возраст поэтов настал. Либо отписывайся о проделанной работе - либо конец. Без вариантов.

- Ты очень сильно мне надоела!

- Я этого и добивалась. Продолжим. Величие Провидения - в каждом штрихе этой истории, - как ни в чём не бывало вещает бабушка.

- Представляю, как провожал тебя Джованни!

- А как всё устроено, как великолепно продумана каждая деталь! - если бы речь шла о режиссуре драматического спектакля. Но ведь так было на самом деле!

Невыносимо. Разговаривать с собственной душой, которая решила уйти, но мстит напоследок, опять болтает о пустяках, ей-то что, её Родитель ждёт, у них там, вероятно, весело и светло: вечность! Какая напасть!.. Подхватить, как заразу, душу, жившую тысячи раз, и в последний миг узнать про её проделки с самим Джованни...

Потомуч всё-таки выбрался из кармана и полетел в аптеку.

- Подчиняясь высшей воле, на прекрасном итальянском языке Боккаччо устраивает свой пир во время своей чумы. Изливает боль души. Но: он очень верно выбирает момент творчества. Не тогда, когда рана кровоточит, а когда от любви остается "... блаженное чувство, какое она обыкновенно вызывает у людей, особенно далеко не заплывающих в бездны её вод...". Оттого, понимаешь, и удался роман на века, что написан не кровью. Меня-то Джованни спас, а я от него смоталась. Досмотрела всё это кино, как он от романа перед гробом отрекался, плюнула и ушла.

Я смотрела на титановую воду и до чёрных слёз хохотала над собой. Она же всё знала заранее! Я представила себе картину: я потеряла Петра, а бабушка заживо лечит меня байками из выдуманного ею же "Декамерона". И рассуждает о литературе. Нет бы прямо сказать: ты - инструмент.

Какой же надо быть дурой, чтобы не понять всего этого раньше.

- Поняла, поняла! Ну пожалуйста, ну хватит. Моя песенка спета, я сама виновата, ты всё мне объяснила. В следующий раз...

- Следующего не будет, - уточнила бабушка. - Так вот. Даже потеряв страстную земную любовь, можно спасти душу и обрести бессмертие, - вот, по-моему, что хотел сказать Господь человечеству всей этой историей с книгой Джованни Боккаччо. От любой - даже самой великой - страсти остаются, в конце концов, байки и побасенки. Потом трупы. А поначалу человеку земному, склонному преувеличивать значение своей земной любви, не понимающему, что всё это - Игра, всё мерещится что-то великое. К такому человеку применяются воспитательные меры от несчастной любви до чумы.

- Ты могла бы и раньше напомнить мне о нём. Всё? Я тебя не спасла, поскольку тело не может этого сделать по определению. Теперь всё?

- Да, пока всё. На этом всё и закончилось.

- Бабушка, ты твёрдо решила уйти? Так уходи.

- Мне тут больше нечего делать. Не с тобой же разговаривать. Как же вас, людей, дурят!..

- А кто будет пестовать Давида, когда его выпустят?

- Не грузи меня своей фирменной ответственностью. Он пришёл, он ушёл. Он сам хотел изменений в своей траектории.

- И он теперь безмозглый. На всю голову.

- Ну уж точно не из-за меня. Он материализовал свои собственные чаяния и возможности. Сам увеличил свою скорость проживания. Полез в чужую душу! Конкретно - в твою, если ты помнишь. То есть в меня. Если б он попал в депутаты, было бы то же самое. Властолюбие - грех. Ты об этом слыхала? И фабулу нельзя изменить: она уже написана. Поверь мне. Поддаётся только сюжет и жанр описания.

- О! Кажется, мы опять вернулись к литературе. Бабуль, а у него жена есть?

- Была. И очень красивая. Любила маскулинность, как он мне рассказывал. Она глянцевых журналов начиталась и решила, что красивой женщине нужен муж-депутат. Теперь она управляет рестораном в Ницце.

- Развелись?

- Нет. Зачем? Это не модно.

- А ты не хочешь послать его ей... бандеролью? Может, в ресторане ему понравится. Капустку дадут, морковку.

- Боюсь, мне будет трудно составить правильную опись вложения. - Бабушка помолчала, улыбнулась. - Интересно, милое тело, ты будешь ещё что-нибудь сочинять?.. До нашего отбытия?

- Можно попробовать, - беспечно говорю я. - Никто ведь не поймёт, если я уйду просто так. Что-то осталось на письменном столе, не помню... Да и объясниться надо.

- С кем объясниться?

- Люди любят подробности, документы, объяснительные записки.

- Записки любят прокуроры. А мы просто тихо уйдём. Никто и не спохватится. - Бабушка мечтательно посмотрела в облака.

- Давай хоть какую-нибудь командировку оформим. Дескать, уехали в Новую Зеландию. Пусть ждут и не ищут. А потом пройдёт время, и нас позабудут. И всё. - Я всё ещё не верила, что через минуту умру.

- Как хочешь. Меня, как ты понимаешь, некому разыскивать. А по тебе какой-нибудь Пётр заплачет-спохватится. Вниз потянет. Твой камень. Как на шее утопленника. Так что не пиши ему записку, не надо. Пётр не был благ. - Она ещё раз посмотрела в небо, словно ей оттуда должны были.

- Бабушка! Не привязывай меня к Земле! Я только-только успокоилась. Зачем ты вспомнила Петра?..

- Это вряд ли, что успокоилась. Я устала от тебя. Спасти всего одну душу - и то не могла. Я тебе больше не верю, бренное тело моё грешное. Прощай.

И тут вышло солнце. Багровый холодный поток упал на нас, а всё, что уныло леденело вокруг до выхода солнца, вдруг вспыхнуло ответным серебром и малиново зазвенело. "Против солнца - фиолетовый..."

- Бабушка!!! - закричала я. - Я вспомнила главное!

Она остановилась, печально глядя на меня, и сняла шапку-невидимку.

Передо мной стояла светящаяся, как девочка-подросток, светло-вишнёвая прозрачная капсула, тихо пульсирующая огнём.

- Бабушка!!!

Капсула поднялась над асфальтом и медленно-медленно поплыла вверх, навстречу багровому свету в облачных городах.

- Подожди! - шёпотом крикнула я, опять понимая всё и сразу.

Она не ответила. Вот-вот - и свет поглотит её, и мы умрём, а моё тело останется на асфальте, и по нему поедут машины. Без души никто не живёт, а бабушка устала от меня и уплывает. Мы плохо решили задачу. Нам двойка. Нас больше не будет. Всё.