Следы на песке - Джудит Леннокс

Оливер с трудом узнал прабабушку. Она высохла, уменьшилась, побледнела и даже стала какой-то прозрачной, как куколка бабочки. Дыхание хрипело у нее в горле.

— Не бойся, Оливер, — услышал он негромкий голос отца. — Просто возьми ее за руку и скажи, что ты здесь.

Он подошел к кровати, но не прикоснулся к руке прабабушки. Он знал, что если он сделает это, ее рука рассыплется в пыль, как сухой лист.

— Здравствуй, Нана, — сказал он.

Она медленно открыла глаза.

— Оливер. Мой ненаглядный мальчик.

— Мне надо сегодня вернуться в школу, — сказал он. — Я уже в третьем классе и, наверное, буду старостой.

На самом деле старостой будет Лессинг, Лессинга всегда выбирают старостой, но отец объяснил, что прабабушка умирает, и Оливер решил, что эта маленькая ложь может ее подбодрить.

— Ты умница, Оливер, — прошептала она. А затем наступил момент, которого он боялся. — Поцелуй меня.

Она повернула голову на бок, подставляя щеку. Он наклонился и уловил знакомый аромат пудры и лавандовой воды. Но, коснувшись сжатыми губами ее щеки, он почувствовал другой запах, тяжелый и неприятный. Запах смерти, подумал Оливер и отпрянул назад. Но прабабушка уже снова погрузилась в сон, так что только родители видели, как он пулей вылетел из спальни.

Они вышли следом за ним. Оливер слышал, как мама сказала:

— Я же говорила тебе, что это будет для него тяжело.

— Лучше это, чем неожиданный звонок в школу, — ответил отец.

— Ты просто…

Оливер повернулся к ним. Он терпеть не мог, когда они ссорились.

— Мне стало жарко.

— Там довольно душно. — Мать взъерошила ему волосы. — Бабушка плохо себя чувствует, поэтому просит, чтобы все время топили камин.

— Понимаешь, у Наны плохо работает сердце, — сказал отец.

Оливер, не желая вникать в научные объяснения, сделал внимательное выражение лица (это помогало на скучных уроках в школе). Пока отец рассказывал о клапанах и кровотоке, Оливер представлял, что он летит в космическом корабле высоко над долиной и смотрит вниз на холмы и изгибы реки.

Когда отец закончил, Оливер вежливо спросил:

— Можно, я пойду поиграю?

— Конечно. Мы с мамой посидим около бабушки.

— Не играй у реки, дорогой. И не испачкай школьную форму.

Когда они вернулись в спальню, Оливер не пошел на улицу, а принялся бродить по дому, заглядывая в шкафы и ящики. Он жил здесь до пятилетнего возраста, и все вокруг казалось знакомым и в то же время странным. Комнаты стали меньше. Сад, который он считал огромным, съежился. Даже вершина Торп-Клауд уже не была больше горой его воспоминаний.

Оливер никак не мог поверить, что эта высохшая, еле дышащая старушка — его прабабушка. На мгновение он представил, что Нану похитили и спрятали в другом месте (например, для того, чтобы украсть ее деньги), а вместо нее поселили эту женщину, похожую на куколку бабочки. Но фантазия тут же рассыпалась: он был слишком взрослым, чтобы верить в подобные вымыслы.

Оливер вошел в гостиную. Это была просторная светлая комната, выходящая окнами в сад. Маленьким он любил играть за прабабушкиным письменным столом. Все знакомые ему вещи по-прежнему были здесь. Авторучка, промокашки, флакон чернил, блокнот. И пресс-папье, сделанное из флюорита. Оливер дотронулся до него и удивился, как этот камень может оставаться холодным, когда в доме так жарко. Затем он стал открывать ящики письменного стола.

Альбомы с фотографиями были скучны, в основном там были карточки маленьких девочек с бантами в волосах. Дойдя до своих снимков, на которых он был ужасно толстым и в смешных штанишках, Оливер захлопнул альбом. Он посмотрел на письма. Их было несколько пачек, перевязанных ленточками. Оливер узнал почерк матери — она писала ему в школу два раза в неделю длинные письма, но письма от Наны были интереснее. Он подумал о том, что не получит больше писем от Наны, и в глазах защипало. Чтобы сдержать слезы, он прижал к глазам кулаки. Плачут только девчонки. У них в школе есть один плакса — Патерсон. Чтобы отвлечься, он начал читать письма. Скучные слова о скучных вещах, вроде обоев, ковров и прочего.

Оливер вытащил вторую пачку писем. Чернила настолько выцвели, что читать было трудно, но содержание этих писем было гораздо интереснее — падающие бомбы, пожары. Он уже собирался положить письма обратно, когда на глаза попалась фраза: «Я решила взять Гая обратно». Слова показались Оливеру странными. Как будто Гай (то есть его отец) был вещью, которую мама пыталась обменять в магазине. Он продолжил читать: «Эта мерзость продолжалась всего несколько недель. Поскольку… — далее шли несколько непонятных слов, ужасно похожих на французские, — …и забыто, я уверена, что ты не станешь возражать».

Оливер решил, что письмо имеет отношение к возвращению отца после войны. Ему тогда было шесть лет, он пришел домой из школы и увидел в гостиной какого-то мужчину, и мама сказала: «Оливер, папа вернулся». Мужчина обнял его и долго с ним разговаривал, а Оливеру хотелось поскорее уйти к себе, чтобы поиграть в железную дорогу.

Послышались шаги. Оливер засунул письма обратно в ящик, схватил пресс-папье из флюорита, сунул его в карман и выбежал из комнаты.

Родители разговаривали между собой.

— Неделя — не больше… освобождение для несчастной души…

Оливер облегченно вздохнул. Они не ссорились. Родители Патерсона развелись, и один из мальчиков принес газету, в которой было написано об этом, и все стали дразнить Патерсона, а Патерсон плакал, как девчонка.

После чая Оливера отвезли в школу. Там он поцеловал на прощание мать, но уклонился от объятий отца и вместо этого протянул руку. Оливер запомнил запах смерти и хотел наказать отца за то, что тот заставил его испытать это.

На следующий день Гая вызвали к миссис Майерс на Керзон-стрит. Слуга в ливрее (неужели еще остались такие? Элеонора никак не могла найти подходящую прислугу) проводил его наверх и представил миссис Майерс и ее дочери Сьюзен. Сьюзен Майерс даже не взглянула на него, продолжая с недовольным выражением разглядывать свои ногти, а миссис Майерс посмотрела с таким видом, как будто обнаружила ползущего по ковру таракана.

— А где доктор Стефенс? Нас всегда наблюдал доктор Стефенс.

— Доктор Стефенс болен, миссис Майерс. — Гай наконец-то уговорил тестя, который жаловался на боли в сердце, пройти обследование. — Может быть, я смогу его заменить? — Он заставил себя улыбнуться.

— Вам придется это сделать, — холодно сказала миссис Майерс.

— В таком случае, что вас беспокоит?

— Моя дочь нездорова.

Сьюзен пошевелилась и уставилась на ноги сквозь завесу падающих на лицо гладких темных волос.

Гай осмотрел пациентку в соседней комнате. Ему не понадобилось много времени, чтобы установить причину нездоровья Сьюзен. Незамужняя семнадцатилетняя девушка была на третьем месяце беременности. Когда он мягко объяснил Сьюзен ее состояние, она угрюмо буркнула: