Киномеханика - Вероника Кунгурцева

Но прежде, чем увести Николая Зотова, следователь отправил его в сарай, велев собраться, а то, мол, кто тебе вещи принесет в КПЗ, родных-то теперь у тебя никого, — и на десять минут он его оставит, надо кое с кем переговорить. «Но гляди, дядя Коля, без самодеятельности: не вздумай, солдат, бежать от своих, я тебе доверяю», — услышал Марат, пристроившийся за Голубевым и арестантом в толпе расходившихся с поминок с неожиданным финалом. Звучали фразы: «Коль хозяина застолья арестовали, вроде как оставаться неприлично». — «Да, и мы тоже пошли». — «Вот тебе и дядя Коля! Вот тебе и фронтовик!» — «Да он же из СМЕРШа, им убить — что тебе плюнуть и растереть!» — «Немая сцена: приехал следователь-ревизор и всех расставил по местам!»

Следователь незаметно кивнул Черкесу: задержись, надо перетереть — и оба вышли из общего потока и свернули в заросли олеандра, к беседке. Нечего говорить, что Марат затесался туда же и присел в кустах, сжавшись до размеров пня, — становиться невидимым его учил сиделец Сундук.

— Фронтовика я не отдам, — говорил Голубев. — Я-то знаю, что это не он. Дядя Коля, хоть в СМЕРШе и служил, не спец по ядам и по бабам. Да выше меня знатоки есть — так те прямо говорят: логика событий такова, что либо он в камере, либо в морге. Если он не следующая жертва, значит, убийца. Упек я его, чтоб не убили случаем. Пускай лучше в камере, от греха подальше. Мое условие, Черкес, такое: это — последнее убийство, иначе по третьей ходке пойдешь. На твоей территории психопат-гастролер завелся. Причем я думаю, что он был на поминках Адика. Да, так мне кажется. Туда ведь и отдыхающие затесались — кого только не было! Ты охотник — ты и выслеживай бешеную лису.

— А если я его завалю?

— Без тела, Черкес. Нет тела — нет и дела. Прошу как честного вора: останови этот беспредел. Я в долгу не останусь.

Двое покинули беседку, Марат рванул в сторону, во тьму, но споткнулся больной ногой о выгнутый корень и упал, а поднявшись, оказался лицом к лицу с Прохором Петровичем, позади которого маячил рецидивист.

— А ты чего тут ошиваешься, босявка?

— Это той девочки Эли товарищ, — подсказал Юсуф (помощь подоспела, откуда не ждали! Черкес и впрямь, видимо, думал, что он друг ребенка) и закончил: — Что с этого фантомаса взять, кроме анализов?

Но Голубев еще раз внимательно вгляделся в лицо Марата — свет падал от окон дома на склоне: включили электричество вернувшиеся с поминок, — так что тому пришлось состроить физиономию отличника боевой и политической подготовки, хоть на доску почета вешай: глаза сощурены и широкая обезоруживающая улыбка безгубого рта.

— Ладно, иди!

Марат не заставил себя ждать, заторопившись в сторону кинотеатра, а вслед ему неслось: «А ты ведь не из этого дома? Ты с кем вообще?»

С кем он… Марат шипел в бессильной злобе, как окурок под моросящим дождем. Старший инструктор Петрик утверждал, что такие, как они, находятся между блюстителями и нарушителями порядка. От первых уклоняешься в тень, от вторых выходишь на свет. Справа многоголовая Система, слева уголовники — не поймешь, кто хитрей и опасней. Он так бездарно сейчас подставился, его почти раскрыли — причем он ведь чувствовал, да что там — знал: Голубев доберется до него, а стоит следователю отправиться сейчас в прокуратуру, зайти в свой кабинет — и он наверняка увидит на краю стола в стопке дел разыскиваемых, на которых пришла ориентировка, фотографию Марата, а под ней его нелицеприятную характеристику, которую писала Кастелянша, чья карьера росла вместе со сроком Марата, и в конце концов, заочно выучившись, она дотянулась до должности Директрисы (прежнюю отправили на пенсию). Оставалась еще надежда, что Голубеву не до него: пока оформит дядю Колю в КПЗ, а тут, глядишь, прибудет московская бригада следователей, которую надо встречать, а после сопровождать, — есть, есть у него еще время. Немного, но есть. Маленькая передышка. Да и следователь по особо важным делам станет ли с ним возиться?! Если имеется хоть малейшая вероятность его причастности к серии убийств, то станет!

Предстояло еще зайти за войлочными юргинскими ботинками, оставленными у Стерха. Марат не собирался замуровывать свою обувь в подвале — в Западной Сибири жары в это время может и не быть, и, во всяком случае, явиться в Учреждение в шлепанцах, по-пляжному — это выставить себя на посмешище: «Эй, Марат, — крикнет кто-нибудь, — назагорался в Сочах?» И он именно что загорал тут: проворонил истца, который небось сейчас со смеху покатывается вместе с истицей, пролетая над широко раскинувшейся под крылом самолета страной.

Он подошел к двери кинотеатра, которая оказалась заперта. Все афиши сняли, и рамы зияли безнадежной пустотой, разве что… прищурившись, Марат узнал гусеницу олеандрового бражника: волнообразно изгибая упитанное членистое тельце, иногда полувопросительно поднимая переднюю часть туловища, червь лез по алюминиевой окантовке пустующей рамы куда-то вверх. Свет в фойе не горел, освещали его отраженным отблеском только наружные фонари; неужто кинотеатр уже закрыли на капитальный ремонт? Как же он попадет в каморку художника? Обходя здание с тыла, Марат с облегчением услышал гул идущего фильма — узнал средневековую мелодию (может быть, это был последний сеанс перед закрытием) и разобрал несколько фраз: трагедия «Ромео и Джульетта» развивалась своим чередом, но до конца было еще далеко. Двери зрительного зала, выводящие наружу, тоже оказались заперты. И черный ход, через который в коридоры кинотеатра попадала администрация, был, конечно, закрыт. Можно было дождаться, когда зрители станут выходить из зала, и против движения толпы просочиться внутрь, а потом честно сказать контролеру, которая наверняка будет стоять в дверях, ведущих внутрь кинотеатра, про ботинки, оставленные у афишеанца (в ситуации серийных убийств лучше говорить так, как оно есть на самом деле). А пока что нужно подождать. Или, может быть, у Стерха всё же имеется свой ключ от кинотеатра?

Определив место, где, по его расчетам, находится подвальная мастерская, Марат присел на корточки и заглянул за бетонное ребро (ими обведены были борта кинотеатра) — в узкую щель пробивался свет, доносились звуки беседы. Только Марат собрался позвать художника, как разобрал, что второй голос: женский — и поморщился. Он сел, привалившись спиной к бетону, и стал слушать: тут, в подвале шел свой фильм. И тоже про любовь и смерть.

— Он похорошел в гробу. Суровые черты, ужимок нет. Как ты думаешь: чем его отравили?

— Я же не был на похоронах. Понятия не имею. Про Борджиа следователь хорошо сказал. Адик у меня спрашивал накануне рокового сеанса, могу ли я подделать икону, называл богомазом-киномазом. Большой был шутник покойничек.

— Ты хочешь сказать: вот и дошутился?! Адик обрюзг, огрубел, когда вернулся, — ему только мокрушником стать не хватало. А я бы хотела, чтобы мне в гроб мой альбом положили, сумку, зонтик и еще шестой том Большой советской энциклопедии. Проследи, Серёжа, чтобы помада была под цвет крепа, — гроб ведь красный будет, я же не старуха, чтобы меня в черный класть! Да, и обязательно вальсы Штрауса чтоб звучали. — По разговору Марат понял, что в каморке Стерха — Тоня, вначале он сомневался: голоса сестер были до странности похожи.