Редкие девушки Крыма. Роман - Александр Семёнов

Таня приболела и несколько дней не появлялась на уроках и в подвале. Сама виновата, – чуть охрипшим, но бодрым голосом рассказывала по телефону, – решила, что крымская зима после питерской – почти лето, и бегала по магазинам в курточке на футболочку. Но это в какой-то степени к лучшему: не торопясь проявила плёнки, разобрала привезённые книги, многое успела прочитать…

– И как тебе? – спросил я.

– Интересно! Сегодня изучала строение и функции печени в подробностях, от картинок разыгрался аппетит… А за окном знаешь что происходит? Лебеди в бухте ломают лёд. Представь, вылезли всей стаей, ходят, переваливаются на коротких лапах. Нашли слабое место, собрались толпой и качаются, пока не треснет!.. – Посмеявшись и несколько раз кашлянув, она продолжала: – Сань, завтра буду уже не заразная, приходи в три часа, хорошо? Ужасно соскучилась…

И на следующий день, едва я показался в её комнате, повисла на мне, обхватив руками и ногами.

– Не стряхнёшь, и не думай! Помнишь, я говорила, это невозможно?

– Даже не собираюсь, – ответил я, – и пробовать не стану, сидите на здоровье.

– Ай, Саня, раздавишь… Ну что ты делаешь?

Таня притворялась: раздавить упругую часть её тела, стиснутую моими ладонями, не смог бы и первый силач на Земле. Уступая просьбе, я на миг отпустил её, затем вновь прижал к себе, и вскоре от этой пульсации над ухом раздались тихие стоны пополам со смешками. Я уже понимал, что физический контакт, напряжение и сопротивление жизненно необходимы Тане, и всегда был рад помочь, но удивлялся, как легко эта забавная возня вызывает ощущения совсем иного характера. Не только у неё, у меня ещё и больше…

– Сашка, так рада тебя видеть!.. – шептала Таня, стягивая через голову кофту вместе с майкой. Путалась в рукавах; я не то помогал, не то мешал и хотел подумать о чём-нибудь постороннем, только бы отвлечься и не истратить пыл раньше времени, но о чём подумать? Не о чем совершенно, голова пустая и до жути счастливая… Она ещё не перестала восторженно звенеть, когда мы вместе сбегали в ванную; затем Таня, стоя в одних трусиках перед зеркалом, говорила, что временами нравится себе, – а какой невзрачной казалась ещё год-другой назад, особенно рядом с Маринкой. «А сейчас нравлюсь, просто удивительно, удивительно…» – повторяла, и я смотрел, находя приметы, не замеченные раньше. Так получилось, что в Питере, кроме первого раза, видел её больше ночью, в сумраке, да и не столько видел, сколько чувствовал руками и губами, – а теперь, при дневном свете, ясно различил тонкий вертикальный шрам на боку, от рёбер до верха правой ягодицы.

– Откуда это? – спросил, поцеловав его. Таня улыбнулась:

– Ерунда. Берег обвалился, съехала вниз и оцарапалась.

– Ничего себе… И какая высота?

– Метра два, наверное. Ещё на коленке, видишь? Другой случай, неудачный прыжок.

– А мои шрамы почти все на левой руке, – сказал я.

– Почему?

– Правша. Вырезал корабли из деревяшек, нож иногда соскакивал, чиркал по левой… в общем, ей не везло.

– И вот здесь, – сказала Таня, раздвинув волосы надо лбом. – Совсем глупо: ехала на велосипеде, колесо в яму на полном ходу – и рыбкой через руль, да ещё двухколёсный друг на меня сверху. Хорошо, без сотрясения… Руку сломала, но срослась как новенькая.

– Когда?!

– В седьмом классе весной. Ходила в гипсе, не помнишь?

– Нет…

– Если бы ты ходил с перевязанной головой, тоже бы не заметила.