Редкие девушки Крыма. Роман - Александр Семёнов

Всеволод исполнил обещание и в следующем письме прислал газету с заметкой о нас и фотографией наших довольных лиц на фоне Зимнего дворца. Конечно, это была не «Смена» – популярнейшая молодёжная газета, не путайте с одноимённым журналом, – и не «Ленинградская правда». Распечатанный на ротаторе листок: стихи самодеятельных поэтов, объявления о знакомствах, анонсы рок-концертов и на последней странице – небольшое эссе под названием «Преображающая сила». Обладал ею Питер, а объектом приложения были залётные провинциалы вроде нас.

Первая встреча на площади, охваченной многолюдным митингом, – живописал Всеволод, – изумлённые глаза двух молодых севастопольцев, наивные суждения, в которых ветер перемен как бы заблудился среди кирпичных зданий прошлого и с трудом ищет путь на свободу. Впечатление здоровья, неиспорченности, душевной чистоты и крепкой дружбы…

Мы с Таней переглянулись: хорошенькие дела, неужели вправду такие телята? И если здания прошлого кирпичные, то каковы же здания настоящего? Картонные, что ли?..

Новая встреча, не прошло и недели, – продолжал Сева, – и как же разительно изменились гости! Будто каждый прожитый тут день стал для них месяцем. Если раньше их легко было представить на какой-нибудь советской демонстрации, то теперь – скорее на «среде» Вячеслава Иванова или в «Бродячей собаке»… И, самое главное, – заключал он, – сразу видно, как преобразились их отношения за считанные дни. Это уже не дружба, а нечто иное и значительно большее. И, если кто-то посторонний захочет подбить клинья к черноморской красавице – у него и прежде было бы немного шансов, а теперь и вовсе нет.

– Как думаешь, под «кем-то» он имеет в виду себя? – спросил я.

– Мне всё равно, – ответила Таня, пожав плечами.

Весь этот и следующий вечер мы, как собачки, по пятам преследовали старшую близняшку Викторию, прося разрешения отправить её стихи Всеволоду, чтобы он показал их в редакции этого листка. Не хочешь в «Юность» или «Огонёк» – ладно, но уж здесь тебя никто не съест!.. Вика долго отнекивалась, но в конце концов махнула рукой: чёрт с вами, отправляйте.

А на просьбы написать что-нибудь новое для нас она отвечала: «Ребята, я так не могу по заказу. Это вообще не зависит от меня. Придёт что-нибудь – напишу обязательно».

После своих прозаических опытов я хорошо её понимал.

Через несколько дней я открыл тетрадь со своей повестью и вернулся к заскучавшим без автора героям. Написал встречу Олега и Настиной матушки, занявшую страницы полторы, дальше герои вновь стали много разговаривать и дело застопорилось. В поисках вдохновения обратился к Таниному семитомнику и после первого тома, состоящего из «Романтиков», «Блистающих облаков», «Кара-Бугаза» и «Колхиды», попросил домой четвёртый и пятый – «Повесть о жизни». И довольно скоро встретил главы, посвящённые необыкновенному писателю.

Я читал:

В рассказе «Король» всё было непривычно для нас. Не только люди и мотивы их поступков, но и неожиданные положения, неведомый быт, энергичный и живописный диалог. В этом рассказе существовала жизнь, ничем не отличавшаяся от гротеска. В каждой мелочи был заметен пронзительный глаз писателя. И вдруг, как неожиданный удар солнца в окно, в текст вторгался какой-нибудь изысканный отрывок или напев фразы, похожей на перевод с французского, – напев размеренный и пышный.

Об Исааке Бабеле я слышал и раньше, но до сих пор он стоял примерно двадцатым в очереди писателей, с которыми необходимо познакомиться. После такой рекомендации, конечно, мигом вскочил на первое место. Очень скоро у меня сложилось впечатление, что автор «Повести о жизни» влюблён в него, как в девушку. А сам Исаак Эммануилович, судя по этим же главам, любил себя, как тысяча Нарциссов, но ведь гению простительно! Гений может даже пожаловаться на отсутствие воображения – да кто поверит? Сочтут за чудачество вроде суворовского кукареку.