Обще-житие - Женя Павловская

Сан-Франциско — страстный город. Ежеминутно пребывает в напряженном диалоге с небом, горами, океаном. Выбеленные солнцем улицы то настырно лезут в гору, то — ух! — с визгом вниз. Нервный ветер с океана, мчащиеся по срочным небесным бизнесам взмыленные облака. Дождь валится на землю с размаху, камнем. Земля подстерегает удобный момент, потянуться, выгнуть спину и стряхнуть с себя все это — за несколько лет налипшее, копошащееся, надоевшее. Карнавальная, лихорадочно-яркая нарядность людей, цветов, витрин. Красное, розовое, голубое, блестящее… Банты, оборки, бижутерия. Все торопится успеть прокричать о себе — смотрите на нас! Вот мы! Сейчас, сейчас, пока мы еще здесь, смотрите!

Мы с сыном, прежде чем бродить без цели (в чем и есть основное удовольствие путешествия), с утра записались на экскурсию по городу — пусть покажут, что у них официально главное, чтобы уже потом туда не ходить. Открытый вагончик, заставивший вспомнить детский голубой вагон, который все бежит-бежит-качается, был заполнен разомлевшими туристами лишь наполовину. Дама-экскурсовод, являющая собой пищащую конструкцию из полусфер (смотрите здесь, смотрите там), оживленно чирикала о том, как последнее землетрясение отразилось на сохранности мелькающих в окнах автобуса стеклобетонных шедевров архитектуры, с особенным удовольствием останавливаясь на разрушениях и жертвах. То ли она старалась подкачать драматизма в пресный экскурсионный текст, то ли в резонанс истерическим метаниям ветра в ней вибрировала остренькая струнка садизма.

— Пожалуй, Дебра, мы напрасно остановились в высотном отеле, — пробормотал сидящий сзади парень подруге, — это была твоя идея. Бунгало, Дебра, кажется безопасней.

Экскурсия кончилась часа через два. Народ вышел, с подозрением посматривая на горы.

В отличие от меня, страдающей топографическим кретинизмом, сын ориентируется в любом городе, как будто он с детства гонял по его улицам. В критических ситуациях виртуозно пользуется картой, что для меня загадка вечная и непостижимая.

Он с энтузиазмом потащил меня по горам на историческую улицу, колыбель нежных хиппи шестидесятых, передавших эстафету очумевшим от сытости и родительской опеки тинейджерам семидесятых, передавших эстафету угрюмым, агрессивным бритоголовым… Свято место не оставалось пусто. Менялись лишь обмундирование и прически — эти дизайнерские моменты и несли на себе главную идеологическую нагрузку.

Улица как улица. Горячий асфальт, ни деревца. В первых этажах грязноватые пестрые лавчонки типа чуланчиков с тематической дребеденью — дешевые сигареты, пепси, пиво, кожаные браслеты с шипами, мужские косыночки, перстни-кастеты с черепами, майки, украшенные изображениями скелетов, гениталий обоего сорта, серпа и молота, а также с американским и русским матерным текстом — инициативные изготовители отыскали специалиста-полиглота. Наиболее приличные: «Сдохни! Я тебя ненавижу», «У меня нет ни гроша», «Отцепись, грязная полицейская шкура!», «Поцелуй меня в задницу» — это по-английски. По-русски: «Летайте на хрен Аэрофлотом», «Решения ЦК одобряем» и «Я — гребаная сука с Колымы» — последнее, ясное дело, специально для прекрасного пола. Несло марихуаной и еще какой-то сладковатой дрянью.

Вдоль всей кишки обесцвеченной яростным солнцем улицы сидели на грязном асфальте, прислонясь худыми спинами к стенам домов, юные маргиналы. Безучастно, как большие тряпичные куклы. Подними такого — осядет мешком, киселем сползет вниз. Многие по такой жаре — в черных кожанках. Молча передавали друг другу косячок. Из открытых дверей лавчонки выхаркивался рэп. Но мячики упругого и злобного ритма не задевали вяло курящую публику — она была из другого вещества. Молодежь (мать родная, неужели «наше будущее»?) была декорирована безжалостно. Белый металл и черная кожа. Окольцованные носы, губы, пупки, веки. У толстопузого модника цепи спускались густой чешуей вдоль обеих щек бакенбардами австрийских монархов. Голую грудь полукудрявого полубрюнета (правая половина головы чисто выбрита) пересекала самокритичная татуировка «Я — вшивый подонок». Спасибо, милый, поставил в известность. На его костлявом плече лапшой повисла юная леди, обритая полностью, оба маршрута нос-ухо проложены цепями, завершающимися массивными кольцами на конечных остановках — в ноздрях и ушах. Кокетка, однако!

Сидящие не разговаривали друг с другом — о чем говорить? Мир — прост, слов — нет, драг — вот. Черное-белое немое кино. Тахикардия рэпа — как будто слепой яростный негр хочет доораться до этих глухих. Проклясть к дьяволу их души, расцарапать последним отчаянным визгом их вонючие бескостные спины.

От зрелища уже начало слегка подташнивать.

Тогда я этих-то и увидела. Из-за угла возникли и устало побрели по улице трое. Взявшись за руки — двое босых стариков и старуха. По виду за семьдесят. Впрочем, может быть и меньше. Загар маскирует возраст — легко ошибиться в обе стороны. Седые волосы стариков, подхваченные обручами на лбу, сальными слипшимися сосульками падали на сгорбленные спины. Старуха была без бюстгальтера, длинные мешочки пустых грудей мотались под пятнистой майкой в такт серьгам из зеленой пластмассы и двум желто-пегим девчачьим косичкам, закрепленным на концах оранжевыми резинками. Все трое в утлых шортиках. На морщинистых щеках по сеточке подагрического румянца намалеваны ромашки. Потертые кожаные шнурочки с амулетами и металлическими бубенцами бодренько побрякивали на бедных черепашьих шеях, как сорок лет назад. Незабвенных, недавних, чудесных сорок лет назад. Они не хотели расставаться с тем сладким временем, а оно истаяло — ах, кто бы мог подумать — неожиданно быстро и поступило с ними так подло! Кто и зачем отобрал их лучшие дни?