Земля под ее ногами - Салман Рушди

Мгновенное видение застает его врасплох и лишает самообладания. Через несколько секунд небеса смыкаются; остаются только колонны облаков, след самолета, анахронистичный силуэт луны и бесконечность со всех сторон. Он чувствует, что у него дрожат пальцы; биохимические колебания пронзают его тело, как бывает, когда тебе дают пощечину, унижают твое достоинство или просто какой-нибудь пьяный наклоняется близко к твоему лицу и обзывает тебя задницей, — так бывает, когда ты оскорблен. Ему не нужно этого избранничества; он предпочел бы, чтоб мир оставался реальным: тем, что есть, и не более, но он знает за собой это свойство — ускользать за грань вещей. И теперь, когда он поднялся в воздух, чудесное захватило его, хлынув через расколотое небо, и он приобщился его тайн. Солнечный свет окутывает его, как мантия. «Оставь меня, — просит он. — Я просто хочу петь свои песни». Его правая рука, пальцы которой еще дрожат, касается левой руки матери и сжимает ее.

Спента потрясена неожиданными словами Ормуса, которые не может не отнести на свой счет, и сбита с толку противоречащим им пожатием. Физические проявления привязанности нечасты и нехарактерны для Спенты и Ормуса. Она чувствует головокружение и краснеет, как молоденькая девушка. Она поворачивается, чтобы взглянуть на сына, и сразу в животе у нее что-то обрывается, как будто самолет упал в воздушную яму глубиной в несколько тысяч футов. Лучи солнца освещают Ормуса, но она чувствует присутствие и другого света — исходящего от него сияния той же природы. Спента, большую часть своей жизни проводящая в обществе ангелов, как будто впервые видит своего сына. И это его она хотела отговорить ехать с нею в Англию; он — последняя плоть от плоти ее, а она готова была порвать их кровные узы. Ее охватывает раскаяние. Боже мой, думает она, мой сын уже не просто мужчина, он почти что юный бог, и в этом нет моей заслуги. Неумело накрывая другой рукой его руку, она спрашивает:

— О чем ты думаешь, Орми? Я могу что-нибудь для тебя сделать?

Он качает головой с отсутствующим видом, но она настаивает, движимая нахлынувшим чувством вины:

— Ну хоть что-нибудь, я ведь могу тебе чем-нибудь помочь.

Словно очнувшись от сна, он говорит:

— Мама, ты должна меня отпустить.

Оставь меня. Значит, это все-таки было прощание, думает она, и глаза у нее вдруг наполняются слезами.

— Что ты говоришь, Орми, разве я не была тебе…

Она не может закончить фразу, потому что уже знает ответ: нет. Хорошей матерью? Нет, нет.

Охваченная стыдом, она отворачивается. Она сидит между сыновьями. Ардавираф Кама застыл в своем кресле у иллюминатора — он покоен, безмолвен, на лице — отрешенная улыбка. Блаженная гримаса идиота. Мы сейчас переходим воздушный мост, понимает Спента. Мы тоже держим путь из одного мира в другой; в прежнем мы уже умерли, в новом еще не родились, и эта воздушная парабола — наш мост Чинват. С той минуты, как мы поднялись на борт самолета, нам остается только двигаться вперед путем нашей души, чтобы познать, что есть лучшего и худшего в человеческой природе. Нашей собственной природе.

Она решительно поворачивается к Ормусу и продолжает уговаривать его: возьми хотя бы немного денег.

Он соглашается принять пятьсот фунтов. Пятьсот фунтов — большие деньги, на них можно скромно жить полгода, а то и больше. Он берет их, потому что знает, что дарителем здесь выступает он. Предметом этой сделки является ее, а не его свобода. Он уже свободен. А теперь она покупает у него свою свободу, и он позволяет ей это сделать. Цена более чем справедливая.

Он прошел сквозь мембрану. Теперь для него начинается новая жизнь.

Европа расстилается под ним волшебным ковром и нежданно-негаданно дарит ему Клеопатру. Рядом с ним вдруг оказывается девушка-индианка; она сидит на корточках в проходе, рядом с его креслом. Ее длинные распущенные волосы падают на длинную рубашку и черные леггинсы — униформу эстетствующих битников метрополии. Она обращается к нему доверительно, страстно. Это я, милый, говорит она, ты не ожидал меня увидеть? Он признается, что да, действительно, он малость сбит с толку. Не дразни меня, восклицает она, состроив капризную гримаску. Ты не был таким сдержанным в гостиничном номере, когда играл моим умащенным и благоуханным телом и наши громкие стоны тонули в шуме морских волн в час прилива, освещенных лунным сиянием. Ты обрушивался на меня, словно прибой. Ты говорил, что я самая красивая девушка на свете, на вершине страсти ты поклялся, что я твоя единственная, et cetera[138], что же ты удивляешься, что я здесь, лечу тем же рейсом, как мы договорились, и будем жить счастливо в старом добром городе Лондоне, et cetera, et cetera, et cetera.

У него хорошая память, но он ее не помнит. Она называет гостиницу и номер, в котором они были, и он понимает, что она врет. Он не забыл — разве мог он забыть — себя в костюме Санта-Клауса, во «Вселенском танцоре» на Марин-драйв; но он никогда не брал номер в этом отеле, ни с видом на море, ни без. Женщина садится на подлокотник кресла и предается воспоминаниям: я любовалась тобою спящим, и даже твое дыхание было музыкой, я наклонялась к тебе, мое нагое тело в одном такте от твоего, и т. д., чувствовала кожей мелодию твоего прикосновения, и т. п. Я вдыхала твой аромат и упивалась ритмами твоих снов. И далее в том же духе. Как-то раз, когда ты спал, я приставила нож к твоему горлу…

Спента, которая слышит каждое слово — все пассажиры на шесть рядов вокруг слышат каждое слово, — чувствует себя не в своей тарелке; на ее бульдожьем лице застыла гримаса негодования. Ормус спокоен, он начинает осторожно вразумлять незнакомку: это явно какая-то ошибка.

К ним торопливо подходит другая женщина, постарше, в очках, одетая в сари, и строго выговаривает девушке: Мария, как тебе не стыдно приставать к джентльмену? Ты достаточно умна, ты прекрасно всё понимаешь. Сейчас же возвращайся на свое место! Да, мисс, послушно отвечает девушка-битник. Затем она быстро целует потрясенного Ормуса в губы, просовывая между ними проворный и длинный язык. Я буду всеми женщинами, которых ты когда-либо пожелаешь, шепчет она, женщинами всех рас и цветов кожи, самых неожиданных наклонностей и предпочтений. Буду тайными и невыразимыми желаниями, спрятанными в самом дальнем уголке твоего сердца, и т. д. Иду, мисс, добавляет она совсем другим, умиротворяющим, тоном и уходит. Уже в проходе она без тени смущения бросает через плечо: ищи меня в своих снах, и т. д. И позови меня, когда настанет час.

Пассажиры начинают роптать. Помахав ему рукой, она уходит.

Вторая женщина задерживается. Она обращается к Ормусу застенчиво, но решительно: господин Кама, извините за бесцеремонность, но вы позволите задать вам пару личных вопросов?

Она представляется как бывшая учительница молодой девушки из София-колледжа. Моя самая талантливая ученица, говорит она, это так досадно. Такой экспрессивный ребенок, вы просто не представляете. Но у девочки проблемы с психикой, какая трагедия, это просто сводит меня с ума… Она говорит, что везет свою протеже в Лондон, походить по музеям и театрам. Такое сильное творческое начало в этом ребенке, вздыхает она, но, увы, она живет фантазиями.