Венецианский аспид - Кристофер Мур

Порция подбоченилась, выдав тем самым женские свои формы под сугубо мужским нарядом.

– Я правильно вас понял – вместо своего друга Антонио вы хотите отдать Шайлоку свою жену? Услышь жена такое, она спасибо не сказала б вам[316].

– Ну, не в смысле фунта мяса, а просто на ночь, я думал.

Даже Шайлок посмотрел на Бассанио так, точно юноша окончательно сбрендил.

– А что? Она очень прекрасна и пахнет розами, – добавил Бассанио.

– Мы теряем время[317], – сказал Шайлок. – Режу.

– Постой, еще не все, – вмешалась Порция. – Тут в векселе ни слова нет о крови, «фунт мяса» – просто сказано и ясно. Возьми же неустойку – мяса фунт, но если, вырезая фунт, прольешь хоть каплю христианской крови, – все твое именье, по венецианским законам, конфискует государство[318].

– Таков закон?[319]– уточнил Шайлок.

– Его ты можешь видеть[320], – кивнула Порция.

– Так я согласен: пусть тройную сумму заплатят мне – и может уходить христианин[321].

– Нет, пока еще не все, – сказала Порция. – Узнает правосудье жид до конца. Не надобно спешить. Получит он одну лишь неустойку – не более[322].

– Ладно, – сказал на это Шайлок. – Тогда я беру на ночь жену вот этого парня.

– Она в сделку не входила. Даже Бассанио теперь не сможет взять жену на ночь. На несколько ночей.

– Так – по закону?[323]– спросил Бассанио.

– По нему, – ответила Порция и повернулась к Шайлоку. – Итак, готовься мясо вырезать, но крови не пролей. Смотри, отрежь не больше и не меньше ты, чем фунт: хотя б превысил иль уменьшил вес на часть двадцатую двадцатой доли ничтожнейшего скрупула, хотя бы на волосок ты отклонил иглу твоих весов, – то смерть тебя постигнет, имущество ж твое пойдет в казну[324].

– В точности? – Шайлок беспомощно посмотрел на дожа. – Со всем должным уважением, молодой судья сочиняет это на ходу. Верните долг и дайте мне уйти[325].

– Я приготовил их тебе – возьми[326], – сказал Бассанио.

– Он пред судом от денег отказался[327], – сказала Порция. – Одну лишь неустойку взять ты вправе, и ту – под страхом гибели, еврей[328].

Нож выпал из руки Шайлока, и лязг его эхом разнесся по всей мраморной зале.

– Так пусть с нее берет уплату дьявол; мне нечего здесь больше толковать[329].

– Жид, постой, – сказала Порция. – Претензию к тебе имеет суд. В Венеции таков закон, что если доказано, что чужестранец прямо иль косвенно посмеет покуситься на жизнь кого-либо из здешних граждан, – получит потерпевший половину его имущества, причем другая идет в казну республики, а жизнь преступника от милосердья дожа зависит: он один решает это. Вот ныне положение твое: улики ясные нам подтверждают, что посягал ты косвенно и прямо на жизнь ответчика и тем навлек опасность на себя, как я сказал. Пади же ниц – и милости проси![330]

Шайлок покорно опустился на одно колено, переводя дух. Его оглушило таким приговором. Джессика вцепилась мне в бицепс ногтями.

– А что, – заорал я, – если тот, против кого сплетен заговор, сам изменник отечества? Убил королеву союзника Венеции, привел к смерти главнокомандующего ее флота и его жену и намеревался убить и сместить самого дожа? Что тогда?

Порция… нет, все – все посмотрели в толпу, среди которой я стоял. Меня они, конечно, не увидели, потому что я такой собакоебски маленький, зато они увидели Харчка. И ахнули.

– Ну, тогда совсем другое дело, – ответила Порция.

– Кто там заговорил? – поинтересовался дож. – Я бы его послушал.

– Минуточку! – возопил Яго.