Стингрей в Зазеркалье - Мэдисон Стингрей

Саша вошел в трагический «Клуб-27», эксклюзивное членство в котором скорее отпугивает, чем манит. Это избранный круг известных музыкантов, художников, поэтов, чья жизнь закончилась на магической цифре 27, и в него входят Джим Моррисон, Дженис Джоплин, Джими Хендрикс, Брайан Джонс, Курт Кобейн, Эми Уайнхаус. Быть может, и Саша там, за звездами, вместе с этими гигантами, поражает их своей поэзией. Он всегда был скромным, застенчивым человеком… Не знаю, стал ли он другим по ту сторону этой жизни, но в наших сердцах он всегда останется именно таким.

Похоронили Сашу на Ковалевском кладбище, где среди беспорядочно разбросанных могил и грязи стоит крохотная, неприметного голубого цвета церквушка. В Ленинграде множество впечатляющих кладбищ, на которых покоятся великие деятели русской культуры: Достоевский, Чайковский, Ахматова, Лихачёв… На Волковском кладбище есть даже специальный уголок – Литераторские мостки, – отведенный писателям и артистам; на надгробных плитах там высечены имена Александра Блока, поэта, Андрея Петрова, композитора, дирижеров Ильи Мусина и Карла Элиасберга, известнейшей Агриппины Вагановой, руководителя Ленинградского хореографического училища, которое теперь носит ее имя. Саша, однако, не был удостоен почетной могилы. Вряд ли о нем написан хотя бы абзац в учебниках истории, зато созданное им оставило мощный след в нашей группе. Свои собственные тексты я писала, следуя его примеру, он научил меня смотреть на мир, понимать его борьбу, быть стойкой.

Когда он умер, меня в России не было. Печальное известие настигло по извилистым сложным каналам, которыми мы пользовались в случаях крайней необходимости. Сердце разрывалось при мысли о том, что такая прекрасная, светлая, уникальная душа ушла из жизни. Несмотря на все расстояния и на все радикальные перемены, мне никогда и в голову не приходило, что я потеряю кого-то из тех «волшебных зверей», подаренных мне Россией. К этому я была не готова. Сознание мое не понимало, как жить дальше без Саши, я просто тихо напевала его песни.

Внезапная утрата заставила меня еще острее осознавать тоску по друзьям в России. Сашина жизнь застыла в вечности, а их планы и самостоятельные проекты расходились в разные стороны с пугающей скоростью. Больше всего в эти трагические дни мне хотелось быть с Юрием, и я уже вовсю занималась оформлением документов для получения им американской визы.

В Россию я смогла приехать только через несколько недель. Похороны я пропустила, но Костя Кинчев, гитарист «Алисы» Петр Самойлов, Женя Федоров из «Объекта Насмешек», администратор Рок-клуба Нина Барановская^[29] и Марьяна Цой повезли меня на свежую могилу.

– Все выглядит так заурядно, – не удержалась я, глядя на комья весенней грязи и огромные лужи под серым низким небом.

– Грустное место, – согласилась Марьяна, – не похоже на упокоение для великих.

И все же в Сашиной могиле было нечто, что внезапно пронзило меня чувством тепла и даже счастья. Глядящее прямо на меня с огромной черно-белой фотографии молодое вдумчивое лицо пробудило вдруг воспоминания о прекрасных летних днях и долгих завораживающих песнях. Могила была усыпана красными тюльпанами и желтыми нарциссами. Цветы были выложены в круг – яркий и по-своему героический. В голове у меня звучал его голос, каждое слово пронизано страстью и свежестью, как внезапный проблеск весны среди холодного зимнего дня.

Костя застонал, лицо его исказилось болью – он неотрывно смотрел на ком земли, под которым покоилось тело его друга.

– У нас нет души. Мы сами – душа. У нас есть тело, – произнесла я известное квакерское высказывание^[30]. Саша был светом, и свет этот был таким же ярким, живым и сильным, как всегда, хотя тело его было уже глубоко в земле. Наша память жила в его словах и в его голосе.

– За Сашу, – тихо сказала Марьяна, и мы подняли наполненные стаканы.

С проникающим в наши разбитые сердца алкоголем я услышала голос: