Нежность волков - Стеф Пенни

Последние несколько лет он время от времени позволял себе думать, что с возрастом выглядит все более благообразно. Его чуть длинноватые седые волосы зачесаны за уши, открывая высокий изысканный лоб. Пальто у него старомодное, но отлично скроенное и вполне щегольское, темно-синее, в цвет глаз, ничуть не менее зорких, чем тридцать лет назад. Брюки тоже опрятные. В его тонко выточенном и благородно обветренном лице есть что-то ястребиное. Пыльное мутное зеркало, висящее напротив, напоминает ему, что даже в нынешних затруднительных обстоятельствах он — редкий образчик человеческой породы. Это тайное тщеславие, которым он изредка тешит себя, стало для него маленьким (и, что важнее, бесплатным) удовольствием, вызывающим снисходительную улыбку. «До чего ж ты нелепый старикан», — мысленно говорит он своему отражению и потягивает остывший кофе.

Томас Стеррок занимается своим обычным делом, а именно — сидит в слегка обветшалых кафе (сегодняшнее называется «Восходящее солнце»), растягивая на час или два единственную чашку кофе. Откуда только не приходят новости и слухи, размышляет он, вдруг прислушавшись к доносящемуся из-за спины разговору. Он не подслушивал — до такого он никогда не опускался, — но что-то привлекло его блуждающее сознание, и теперь он пытается сообразить, что же именно его зацепило… Колфилд, вот что это, кто-то упомянул Колфилд. Стеррок, чей разум, как и чувство стиля в одежде, ничуть не угас с годами, знал кой-кого из тамошних жителей, хотя и не видел их некоторое время.

— Говорят, там было что-то ужасное. Все в крови, стены и вообще все вокруг… должно быть, индейские налетчики.

(Ну, такой разговор послушать не грех.)

— Оставили гнить в хижине… несколько дней. Мухи кишели вокруг, облепили, словно попоной. Представь себе запашок.

Собеседник кивает.

— Ни за что ни про что, и ничего не украдено.

— Господи, скоро у нас будет не лучше, чем у соседей в Штатах. Каждые пять минут то войны, то революции.

— А не мог это быть один из тех дезертиров?

— Торговцы лезут на рожон, связываются с кем попало… Иностранцы, наверное, с ними никогда не знаешь…

— До чего мы докатимся…

И так далее, и тому подобное.

Стеррок, и до того навостривший уши, весь обратился в слух. Еще несколько минут пустопорожней болтовни о том, куда катится мир, и он не выдержал:

— Извините меня, джентльмены…

Повернувшись, он обращается к двум типам, которых обычно предпочитает не замечать: коммивояжеры, судя по дешевой, но с претензиями одежде и низкопробным манерам.

— Прошу прощения. Я понимаю, насколько неприлично незнакомцу вмешиваться в чужой разговор, но у меня личный интерес в предмете вашего обсуждения. Видите ли, я веду кой-какие дела с торговцем, живущим близ Колфилда, так что не мог не обратить внимания на исключительно яркое описание в высшей степени скандального и трагического происшествия. Получается, я волей-неволей вовлечен в эту историю и надеюсь только, что она никак не касается моего знакомого…

Туповатые коммивояжеры совершенно ошарашены подобным красноречием, какое нечасто услышишь в стенах «Восходящего солнца». Первым приходит в себя рассказчик и пялится на свисавшую со спинки стула манжету Стеррока. Стеррок моментально прослеживает этот взгляд, сопровождаемый наклоном головы и после короткой созерцательной паузы вернувшийся к лицу Стеррока. Торгаш тут же просчитал вероятность финансовой выгоды от продажи информации этому человеку — выгоды невеликой, судя по состоянию манжеты, хотя голос у этого янки с Восточного побережья многообещающий. Он вздыхает, но побеждает естественная радость поделиться плохими новостями.

— Рядом с Колфилдом?

— Да, он, кажется, живет на маленькой ферме или чем-то таком, место называется по ближайшей речке… то ли птичье название, то ли звериное, как-то так.

Стеррок прекрасно помнит название, но хочет услышать от них.

— Голубиная Река — Дав-Ривер.

— Да, точно. Дав-Ривер.

Мужчина бросает взгляд на приятеля.

— Этот торговец. Он француз?

Стеррок чувствует пробежавший по спине холодок. Двое смотрят прямо ему в лицо. Все уже сказано.

— В Дав-Ривер убит французский торговец. Не знаю, один ли он там такой.

— Вряд ли там есть другой. Вы, случайно… не слышали его имя?

— Сразу в голову не приходит, что-то французское, это точно.

— Моего знакомого зовут Лоран Жаме.

В глазах мужчины сверкает удовольствие:

— Что ж, мне очень жаль, но, кажется, упоминалось именно это имя.

Стеррок погружается в нехарактерное для него молчание. В своей долгой карьере он испытал немало потрясений и теперь напряженно обдумывает последствия этой новости. Конечно, весьма прискорбно для Жаме. А у него по меньшей мере вызывает беспокойство. Ведь там осталось незаконченное дело, в завершении которого он был кровно заинтересован и ждал только финансового обеспечения. Теперь, когда Жаме мертв, дело следует завершить как можно скорее, иначе шанс ускользнет от него навсегда.

Должно быть, он действительно выглядит потрясенным, потому что когда в следующий раз смотрит на стол, видит там чашку кофе и бурбон. Коммивояжеры глядят на него с неподдельным интересом — чудовищная новость и так вполне будоражит кровь, но натолкнуться на кого-то, напрямую связанного с трагедией, — что может быть лучше? Это стоит нескольких обедов за свои кровные. Стеррок, соответственно, трясущейся рукой тянется к спиртному.

— На вас посмотреть, так прямо мороз по коже, — замечает один из коммивояжеров.

Понимая, что от него требуется, Стеррок, запинаясь, рассказывает печальную историю о подарке, обещанном больной жене, и неоплаченном долге. На самом деле он вообще не женат, но коммивояжеры не возражают. Наконец он облокачивается на стол, не отрывая глаз от проплывающего мимо блюда отбивных, и две минуты спустя перед ним уже стоит тарелка горячего жареного мяса. Вообще-то он думает (и уже не впервые), что упустил свое призвание — при той легкости, с которой сотворил чахоточную жену, ему бы романы писать. Почувствовав наконец, что отработал свой обед (никто не смог бы его упрекнуть в недостаточной щедрости воображения), он пожимает руки обоим собеседникам и покидает кофейню.

Уже далеко за полдень, и день исчезает на западе за горизонтом. Он медленно возвращается в свою съемную комнату, напряженно соображая, откуда взять деньги на поездку в Колфилд, ибо именно это нужно делать, чтобы не угасла мечта.

Возможно, в Торонто осталась одна особа, чья чаша терпения еще не переполнилась, и, если найти к ней правильный подход, она вполне может оказаться достаточно добра, чтобы ссудить его долларами, скажем, двадцатью. Таким образом, в самом конце Уотер-стрит он поворачивает свои стопы и вдоль берега озера направляется в сторону более благоприятных для здоровья районов города.