Третье дыхание - Валерий Попов

– Ясно! – усмехнулся я. – Какой-нибудь нефтяной магнат отмыться хочет нашими слезами.

– Точно! – хохотнул Кузя. – Умеешь ты это… влепить! Поэтому и ценю тебя. И посылаю.

А эти как останутся тут – без этики моей и эстетики?

– Вообще-то Африка меньше других, мне кажется, нефтью загрязнена, – пробормотал я.

– Ну, – усмехнулся он, – тут этика захромала твоя. Неловко даже как-то. Тот, кто любит ездить в Париж, и в Африку должен любить ездить.

– Вообще-то да… А когда надо?

– Во вторник в Москве, в той же конторе. Вношу?

– Спасибо тебе.

Кормилец! Это я уже потом произнес, бросив трубку. Я еще за Париж его не поблагодарил (подарю ему Эйфелеву башню), а он мне уже Африку на подносе дает. На деньги, в Париже сэкономленные (как это ни кощунственно звучит), месяц можно прожить (не в Париже, разумеется), а на полном отказе от восточных нег и африканских страстей, глядишь, и перезимуем. А они тут пока помаются чуток. С голоду не умрут – денег оставлю. А дальше уж их дело. Если с ума окончательно не сходить – жить можно. К бате надо зайти. Вдохнуть бодрости. То ли самому вдохнуть, то ли вдохнуть в него. Вошел в его комнатку, снова руку ему на плечо положил. Он в этот раз как-то вяло прореагировал.

– Ладно, отец, – пробормотал я, – сейчас… Нонна немножко успокоится, и мы с тобой в харчевню какую-нибудь сходим поедим.

Батя похлопал теплой ладонью по моей руке. Тут вдруг распахнулась дверь и явилась Нонна: волосы растрепаны, глаза горят, выпяченная вперед челюсть крупно дрожит.

– Так, да? Для чего это я должна успокоиться? Что вы задумали тут?

Сейчас вцепится!

– Да Нонна, ты что? Ты и так спокойна. Ты не поняла. Просто хотим с отцом в какую-нибудь харчевню сходить. Раз ты есть не хочешь. А то я уезжаю скоро тут…

Мимоходом сообщил главное.

– …надо, чтобы он на всякий случай знал… где подхарчиться. И все! – Я глянул весело.

– Когда ты уезжаешь? – пробормотала она, опускаясь на стул.

– Да через неделю примерно, – беззаботно сообщил я. – Продержитесь?

Нет ответа…

Так что же? Не ехать? А что же осталось мне? Сумасшедший дом?

Альтернатива – могила. Еще одной порции протухшей долмы, как сегодня, не выдержу. Сомру. Перед глазами плывет все, двоится. А так, может, спасусь?

Все! Захотят выжить – выживут. Денег оставлю им. Тут новая волна рвоты поднялась во мне. Печатая шаг, четко прошел в уборную, уверенно сблевал. С прежней жизнью покончено!

И вот настал вечер отъезда. За окнами – тьма. И лампочки светят тускло. На столе – французские сыры.

– …Вот так, – заканчивал я тяжелую беседу. – Забыла фактически ты меня – какой я есть на самом деле. Не нужен я больше тебе… в конкретном виде!

– Да что ты, Веча! – Она подняла глаза. – Да я за тебя… кому хочешь горло перегрызу!

– …Мне, например, – я усмехнулся.

– Да что ты, Веча! – закричала она.

Мы обнялись, и снова чьи-то слезы – то ли мои, то ли ее – щипали скулы.

Потом – уже из Москвы ей звонил.

– Ну как ты? – спросил.

– А я тут умираю, Венчик, – тихо произнесла.

– Ну-ну! – грозно пресек эти настроения.

Молчит. Плачет? Во как кончается жизнь.

– Так что… в Африку мне не ехать?

– Ну почему, Венчик? Ты поезжай! Если ты хочешь – ты поезжай!

“Хочешь” немножко не то слово.

– …а я уж тут… – Снова умолкла.

– Отлично! Договорились! – на бодрой ноте закончил я.

А то если начнешь таять, растаешь до конца.