Почему ты не пришла до войны? - Лиззи Дорон

Песах. Повсюду вместо занавесок ковры. На бельевых веревках и заборах проветриваются матрацы и одеяла. Для ритуальной уборки на газоны выкладывают домашнюю утварь. Благоухание апельсиновых деревьев смешивается с запахом свежевыкрашенных стен, воздух квартала напоен ароматом весны, хозяйственного мыла и моющих средств.

— В канун Песаха все должно быть новым, — говорили те, кто смиренно нес на себе груз праздничных приготовлений.

Другие ворчали под бременем праздничных хлопот:

— Послал Господь наказание: рабский труд да суета.

И по традиции все спрашивали друг друга:

— Куда на седер[4]пойдете?

И у каждого отыскивался брат или сестра, дядя или другой родственник.

Елена на подобные вопросы всегда отвечала:

— Я буду праздновать седер здесь и повсюду. Сами видите, какие идут приготовления.

И люди делали вывод, что пасхальный вечер Елена проведет в кругу семьи.

Седер. Елена готовила квартиру к празднику. Гасила во всех комнатах свет, закрывала ставни, включала над входной дверью светильник и закрывалась изнутри: соседи должны были думать, что мы уехали. Вечером, когда к соседям приходили гости, в их домах зажигался свет, лучи которого пробивались в непроглядный мрак нашей комнаты. Тьма египетская перемежалась с этим призрачным светом.

Елена проводила седер по своим правилам. На праздничное блюдо она клала мацу, яйца, сельдерей и все, что предписано Агадой, за исключением горьких трав.

— Горечи я наелась на семь колен вперед, — поясняла Елена и каждый год клала вместо трав кусок пирога. — Для Песаха кошерно, — заверяла она.

Стараясь ничего не забыть, Елена сразу объявляла, что пророку Илие мы дверь открывать не будем.

— Мы же знаем, что он не придет, — говорила она и мне, и самой себе. — А что касается афикомана[5], то подарок ты и так получишь. Не смей ничего красть. Впрочем, даже если тебе захочется, тут не у кого.

И каждый год я получала подарок за то, что не крала афикоман.

Потом наступало время Агады. Елена рассказывала об исходе евреев по-своему, каждый год немного иначе. В зависимости от обстоятельств одни детали опускались, другие выходили на первый план.

— Чем отличается эта ночь от остальных? — задавала она традиционный для седера вопрос и сама же отвечала: — Да всем, всем отличается.

Звук ее голоса постепенно нарастал:

— Египтяне издевались над нами, угнетали нас… и мы стенали… Из заточения взывала я к Господу.

Елена плакала, потому что в ее Агаде все было не так, как много веков назад в Египте, Бог не слышал мольбу, и к рассказу о самом исходе Елена переходила не сразу.

— Мой долг рассказать тебе об исходе из Египта, Элизабет, чтобы ты во все дни своей жизни помнила, как я исходила из Египта.

И она рассказывала, что там, в далекой стране, в большом городе, седер проходил совсем по-другому. Во главе стола восседал уважаемый, мудрый человек, прекрасный, как Моисей, мудрый, как Маймонид, знавший Тору и все тайны Агады. У него были жена и семеро детей.

Все детки удались на славу: голубоглазые, светловолосые, высокие, стройные, совсем непохожие на евреев. Каждый из них мог стать поэтом, ученым, исследователем.

— Каждый из них мог стать кем-то великим, понимаешь? — спрашивала она таким тоном, словно это был один из четырех вопросов Агады.

Закрыв глаза, Елена вызывала в памяти знакомые образы.

— Вот Пепа, будущий врач, а это Мендл, летчик; тут и Сареле, редкая красавица, и Фрида, лучшая учительница.

Вдруг она с испугом обрывала себя и, хотя глаза были все еще закрыты, взволнованно восклицала:

— Я больше не вижу их, я больше ничего не помню! Почему они не выросли? Почему спустя столько лет они выглядят по-прежнему?

Открыв глаза, Елена продолжала рассказ, но водоворот тоски все глубже затягивал ее.

— Отец, похожий на Моисея и мудрый, как Маймонид, был особенным человеком. Он не делал разницы между знатным и бедным, между злым и умным, он любил людей больше, чем любит их Бог… — Она повторила: — Любил больше, чем любит их Бог. Он любил всех.

И каждому члену семьи Елена приносила стул, тарелку, нож с вилкой, салфетку и поминальную свечу.

— Говорят, дать пищу голодному — доброе дело, так, может, кто-нибудь придет. Стул, тарелка, салфетка… я знаю, что это не имеет отношения к реальности, только к вероятности.

Она вздыхала с горечью, в которой еще теплилась надежда. Так трапеза продолжалась до глубокой ночи, «и в этот день ты должна поведать своей дочери», в день, когда смешались чудо, кошмарный сон и явь, тени от поминальных свечей и лучи света из соседских домов.

Каждый год, когда приходила пора традиционной для седера песни «Один, кто знает», Елена вздыхала и спрашивала:

— Почему же не два, почему не два?

Она поясняла свой вопрос:

— Наш Бог допустил ошибку, и нет никого, кто мог бы ее исправить.

И с горечью добавляла:

— Как жаль, что один, а не больше, как жаль.

Елена включала свет, пасхальный вечер подходил к концу.

На следующий день она рассказывала, какой чудесный седер она провела и как интересно было повидаться со всей семьей.

1980–1990 годы

Даже спустя много лет на каждое мое приглашение Елена отвечала:

— Спасибо, Элизабет, я бы приехала, но ты ведь знаешь, я уже приглашена, это мой долг, я не могу.

И поскольку я это знала, то сама приезжала к ней.

У соседей, как всегда, горел свет, а у нас в комнате, как всегда, стояли сумерки, и никто так и не постучал в дверь.