Три недели с моим братом - Николас Спаркс

Кровь отхлынула у меня от лица. Нет, не может быть…

Я, моргая, уставился на слово, которое видели все. Постепенно его смысл дошел до меня, и буквы расплылись перед глазами. Заныло сердце. Хотелось кричать. В стороне стоял мой брат, гордо демонстрируя ракету и ленту. Его окружали такие же счастливчики-которые-сделали-все-хорошо. А люди наподобие меня сделали как раз то, что было написано на наших лентах – почти участвовали. «Почти участник» – вот какую ленту нам дали.

Не помню, как мы ушли оттуда, очнулся я лишь по дороге домой. Мика видел, что я сам не свой, но на все его расспросы я лишь качал головой. Наконец, не выдержав, я сунул ленту ему под нос и крикнул:

– Видишь?! Я «почти участвовал»! Вот что здесь написано!

– На твоей ленте написано не это.

– Читай!

Мика уставился на слово, как и я совсем недавно, и медленно поднял на меня взгляд. Брат выглядел так, будто тоже вот-вот заплачет.

Значит, я был прав… До этого момента я еще робко надеялся, что неправильно прочел слово. Я больше не мог держаться, и эмоции хлынули из меня, будто вода сквозь треснувшую дамбу.

– Я старался изо всех сил… я правда старался… – Я всхлипнул и разревелся. Мои плечи затряслись от рыданий.

Мика обнял меня и притянул ближе.

– Я знаю. Твоя ракета была не такая уж и плохая.

– А они дали мне эту ленту…

– Наплюй на них. По-моему, твоя ракета была одной из лучших.

– Нет, ты так не думаешь.

– Думаю. Ты очень старался, когда делал ракету. Я горжусь ею. И больше никогда не пойду к бойскаутам, раз они так поступают.

Не помню, лучше или хуже мне стало от слов брата – тогда я просто нуждался в его поддержке. Потом я захотел забыть об этом соревновании как можно быстрее, но Мика решил окончательно во всем разобраться.

– Не верится, что они дали тебе такую ленту, – то и дело бормотал он.

А я после его слов все сильнее падал духом.

Наконец мы пришли домой. Мама что-то готовила на кухне и окликнула нас:

– Эй, как дела?

– Я занял второе место. – Мика нехотя протянул свою ленту.

Мама взяла ее.

– Ух ты! Поздравляю! Надо же, второе место!

– Я почти победил, – сказал Мика.

– Второе место – это замечательно! А ты, Ник?

Я молча пожал плечами, стараясь не разреветься.

Ее лицо смягчилось.

– Тебе не дали ленту?

Я покачал головой.

– Значит, все-таки дали?

– Какая разница? – пробормотал я.

– Большая. Можно посмотреть?

Я затряс головой.

– Почему, солнышко?

– Потому что там написано, что я «почти участник»! – Я не выдержал и разрыдался, пытаясь крепче зажмуриться, чтобы остановить поток слез.

– Не может быть.

– Может. Там именно это и написано, – возразил Мика.

Я заревел еще сильнее, и мама обняла меня.

– Можно, я взгляну на нее?

Должно быть, в объятиях мамы я ощутил себя в безопасности, потому что все-таки вынул из кармана помятую ленту. Мама посмотрела на нее, затем подняла мое лицо вверх.

– Здесь написано не «почти», а «почетный», – сказала она. – Это хорошее слово, солнышко. Оно означает, что ты проделал большую работу и они гордятся тем, что ты сделал.

Поначалу я не поверил. Когда мама повторила это слово, мне стало чуть легче. И все же в глубине души я понимал: лучше бы никакой ленты не было.

* * *

В 1971 году в Лос-Анджелесе произошло несколько землетрясений. Самое первое началось в середине ночи. Я проснулся от того, что кровать подо мной жутко тряслась, будто кто-то пытался скинуть меня с нее.

Дана тоже проснулась и завизжала. В стенах что-то шуршало и скрипело, игрушки падали, пол трясся, как желе… Я не знал, что это землетрясение, однако понимал – ничего хорошего в происходящем нет, мы в опасности. Мика это тоже понял. Он выпрыгнул из кровати, схватил меня и нашу сестру и оттащил на середину комнаты. В комнату ворвался отец – абсолютно голый, с диким взглядом. Мы никогда не видели его без одежды, и это зрелище поразило нас гораздо сильнее землетрясения. За отцом появилась мама – в отличие от него, в халате. Родители повалили нас на пол рядом друг с другом и накрыли своими телами, пытаясь защитить от сыплющейся сверху трухи.

Пол по-прежнему трясся, стены качались, но мы лежали рядом всей семьей, и это, как ни странно, успокаивало. Я внезапно ощутил, что все будет хорошо, словно проявления родительской любви и заботы было достаточно для нашей защиты. Я понял, что ошибался, лишь когда увидел по телевизору последствия землетрясения: разрушенные дома, провалившиеся дороги… Это землетрясение оказалось сильнейшим в данной местности – по шкале Рихтера оно оценивалось в 7,2 балла.

Позже мы с братом, подобно Федеральному агентству по чрезвычайным ситуациям, несколько дней рыскали по развалинам, разглядывая и исследуя их. Это был наш способ избавиться от страха перед землетрясением, и в дневное время он срабатывал. Однако по ночам мы долго не могли уснуть и страдали от кошмаров.

После первого сильного толчка город еще несколько дней потряхивало. Поначалу родители сразу же врывались к нам в спальню, как в первую ночь землетрясения. Постепенно они стали приходить с запозданием, а потом и вовсе перестали нас проверять. Тогда уже мы стали врываться к ним.

После очередного толчка мы вбежали в их спальню и запрыгнули прямо на спящих родителей, едва не раздавив их.

– Сделай что-нибудь, Майк! – обратилась к отцу мама.

Отец, уставший от подобных пробуждений, решил положить им конец и встал с кровати. Он был абсолютно голый, но к этому мы уже привыкли. Внезапно отец начал исполнять что-то наподобие танца индейского шамана, призывающего дождь: он взмахивал руками, кружился и пел:

– Землетрясение, перестань! Могучее землетрясение, уходи!

И когда он остановился, земля в самом деле перестала трястись!

Мы восхищенно уставились на отца, а он лег в кровать и велел нам уходить. В благоговейном молчании мы вышли из родительской спальни.

Думаю, не нужно объяснять, какое влияние это оказало на наши неокрепшие умы. Уже лежа в своих кроватях, мы с братом пришли к однозначному выводу.

– Наш отец умеет колдовать, – торжественно провозгласил Мика.

И я всецело был с ним согласен.

Этот случай заставил нас увидеть отца в ином свете – в новом, волнующем свете. Я рассказал все школьным друзьям, и они тоже сильно удивились.

Отец умел останавливать и дождь. Не постоянно, а лишь когда мы ехали в машине, да и то ненадолго. Каким бы сильным ни был дождь, отец оглядывался и иногда спрашивал, готовы ли мы к прекращению дождя. Если мы отвечали: «Да», он советовал нам закрыть глаза и не подглядывать. Потом говорил: «Стоп» – и дождь прекращался! На миг воцарялась тишина, капли больше не барабанили по крыше машины, а потом дождь вдруг снова начинался.