Милосердные - Киран Миллвуд Харгрейв

К вечеру радость от близости с Урсой рассеивается, как наваждение, Марен вновь чувствует запах костра, на котором сгорела Кирстен, и не может заснуть. В окнах соседнего дома горит свет. Наверное, комиссар Корнет уже вернулся из Вардёхюса. От одной только мысли, что он прикасается к Урсе, Марен передергивает, и она прижимает к глазам кулаки, пока в глазах не начинают плясать точки света.

Уже понятно, что заснуть не удастся. Марен встает и идет на мыс. Скоро станет теплее, ночи сделаются короче, и все, что казалось застывшим и мертвым, вновь воспрянет и оживет, но Кирстен этого уже не увидит. Кирстен ушла навсегда, и ее не вернет никакая весна. Марен старается не смотреть на пустырь за Вардёхюсом, где дымится и светится в темноте страшный столб.

Но Урса… Марен даже не верится, что это было на самом деле. Их губы, наконец слившиеся в поцелуе, их стоны, вторящие друг другу. Кожа Урсы оказалась такой же нежной и мягкой, как ее представляла Марен. Как бархатистые лепестки в сердцевине цветка. Если бы не тягучая сладость, поселившаяся у нее в животе, и не желтое платье Урсы, так и лежащее на полу в ее доме, Марен, наверное, и не поверила бы, что такое возможно.

Все остальные уже вернулись, деревня заполнилась обычными вечерними звуками. Марен думает о пустом доме Кирстен, об оленях, ревущих в темноте. Она испугалась, когда узнала, что Кирстен созналась, и на миг усомнилась в ее невиновности. Этот предательский миг отзывается болью в сердце, и Марен еще не готова об этом думать, не готова нырнуть в эту боль.

Проходя мимо дома матери, она замечает, что дверь приоткрыта и кто-то сидит на крыльце.

– Мама?

Фигура на крыльце, вздрагивает, оборачивается. Кажется, она дремала, и Марен ее разбудила. Марен подходит ближе. Мама сидит, привалившись спиной к дверной раме. В очаге у нее за спиной полыхает огонь, рядом стоит пустая бутылка из-под аквавита из папиных старых запасов.

– Не надо было его пить. Ему уже столько лет.

– Мы должны были выпить его на твоей свадьбе, – глухо бормочет мама. Она поднимает голову, и Марен видит, что ее лицо опухло от слез.

Марен берет злость.

– Ложись в постель, мама.

Она хочет уйти, уже развернулась, но мама вдруг издает громкий вой.

– Марен. Эрика больше нет.

– Да, мама. И если бы ты не наговорила на Дийну, может быть, ей не пришлось бы бежать.

– Нет, – говорит мама. – Эрик мертв. И твой папа. И… – Она умолкает, схватившись за голову. – И ты тоже скоро умрешь.

У Марен перехватывает дыхание.

– Ты пьяна.

– Это правда, девочка моя. – Мама рыдает, сотрясаясь всем телом. – На тебя было указано… на дознании.

Их дом как корабль в непроглядной ночи: пол шатается под ногами у Марен. «Кит, – думает она. – Кит пришел». Бьется могучей спиной в доски пола и уже скоро прорвется наверх и проглотит ее целиком.

– Кирстен? – говорит Марен упавшим голосом. – Меня обвинила Кирстен?

Мама качает головой.

– Фру Олафсдоттер. Торил говорила, она назвала тебя и Эдне. Как раз перед тем, как ее повезли на костер. Она сказала, что ты летала с Кирстен на гору.

– Какую гору?

– Ведьмину, на мелкогорье.

– На мелкогорье, – повторяет Марен, задыхаясь от злости. – Где Эрик собирал вереск, и где вы с папой гуляли вдвоем. Ты думаешь, это проклятое место?

– Нет. Да. – Мама захлебывается словами, у нее текут сопли. – Кирстен созналась. Фру Олафсдоттер созналась.

– Мама, ты правда думаешь, что я ведьма? – Марен чувствует странное леденящее спокойствие. – Ты думаешь, это я утопила Эрика, и папу, и всех остальных?