Я — посланник - Маркус Зузак

А Марв садится в машину. Дальше все вполне ожидаемо.

«Форд» не заводится ни с седьмого, ни с восьмого раза.

Я иду через лужайку, открываю дверь со стороны пассажира и сажусь.

— Что это ты делаешь?

И вот тогда…

Спокойно. И честно.

Я говорю.

Вот такие слова:

— Марв, мне нужна помощь.

Он пытается завести машину еще раз. Безуспешно.

— Какого рода помощь?

Марв поворачивает ключ снова и снова.

— Что-нибудь починить нужно?

— Нет.

— Тебе нужно со Швейцаром разобраться?

— Разобраться?

— Ну, по морде побить газетой, типа того.

— Ты что, Аль Капоне?

Марв хихикает над своей безумно остроумной шуткой и снова пытается завести дурацкую машину. Это меня нереально злит.

— Марв, — не выдерживаю я, — не мог бы ты не крутить чертов ключ? И выслушать меня? Дело серьезное, вообще-то. Можешь оказать мне такую услугу?

Он снова пытается завести машину, но я протягиваю руку и вытаскиваю ключ из замка зажигания.

— Марв, — говорю я трагическим шепотом. Громким таким, хорошо слышным. — Помоги. Мне нужны деньги.

Время останавливается. В жуткой тишине слышно лишь наше дыхание.

Наступает минута молчания.

Минута молчания по нашей с Марвом прежней дружбе.

Ощущение и впрямь такое, словно кто-то умер.

Но Марв, конечно, весь обращается в слух — мгновенно. Прозвучало слово «деньги»! Мой друг тут же встал в стойку. Брови нахмурены, взгляд пристальный — и испытующий. И не сказать, чтоб очень дружелюбный.

— Деньги? И сколько же? — выдавливает Марв.

И тут я взрываюсь.

Я открываю дверь машины — резко. Выскакиваю наружу. И с грохотом захлопываю дверь.

А потом засовываюсь внутрь и упираю в Марва перст указующий:

— Вот, значит, как! А я еще надеялся! — И я свирепо тычу пальцем ему в грудь: — Ты, Марв, скупой засранец, чтоб тебя черти взяли! — И снова злобно тычу пальцем, еще и еще: — Я просто поверить не могу!

Молчание.

На улице молчание, и в машине молчание.

Развернувшись, я облокачиваюсь на машину. И слышу, как Марв вылезает и идет ко мне.

— Эд?

— Извини, погорячился.

«Все идет по плану», — думаю я. И качаю головой.

— Да нет, — говорит Марв.

— Слушай, я просто подумал…

— Эд, дело вот в чем… — обрывает он меня.

И слова замирают у него на губах.

— Я просто подумал, что ты…

— Эд, у меня нет денег.

Ничего себе заявки…

— Как это? — разворачиваюсь я и встаю с ним лицом к лицу. — Как это — нет денег?

— Я их потратил.

Голос Марва исходит из какого-то другого места. Но не изо рта точно. Словно говорит пустота где-то за его плечом.

— На что, Марв?

Я даже начинаю беспокоиться.

— Да нет, ни на что такое…

Ага, голос, похоже, к нему вернулся. Слышится изо рта, как обычно.

— Я их положил в один фонд. И не смогу оттуда взять в ближайшие несколько лет. Они там лежат. На них капают проценты. — Мой друг очень серьезен. Даже задумчив. — В общем, я не могу их оттуда забрать.

— Вообще?

— Вообще.

— Даже если случится форс-мажор?

— Я же сказал: не могу.

Тут я снова принимаюсь орать, громко. Так, что улица встряхивается во сне.

— Какого хрена ты это сделал?

И тут Марв ломается.

Ломается на моих глазах — вдруг срывается с места, бежит вокруг машины и забивается внутрь. Садится за руль и намертво вцепляется в него.

И тихо плачет.

Такое впечатление, что даже руль залит слезами. Марв плачет — с перекошенным лицом. Слезы застывают на щеках и неохотно сползают на шею.

Я обхожу машину.

— Марв?

Молчание.

— Марв, что случилось?

Он поворачивается, покрасневшие глаза косятся в мою сторону.

— Садись, — выдавливает он. — Сейчас кое-что покажу.

С четвертого раза «форд» заводится. Мы едем через весь город. Слезы все текут и текут по лицу Марва. Теперь уже не так неохотно. Они скользят прихотливо извивающимися ручейками. Словно пьяные.

Мы останавливаемся у маленького, обитого сайдингом дома. Марв вылезает. Я тоже.

— Помнишь это место? — спрашивает он.

Конечно помню.

— Сьюзен Бойд, — говорю я.

Слова нехотя вылезают у Марва изо рта. Тень закрывает ему пол-лица, но я вижу очерк профиля.

— Они уехали, — говорит он. — Причем не просто так.

— Боже правый, — бормочу я — на вдохе, не на выдохе, поэтому слов не слышно.

Они просто не могут выбраться изо рта.

Марв произносит последнее слово.

Он шевелится, свет фонаря бьет ему в лицо, и слова выплескиваются, как кровь:

— Ребенку два с половиной года.

Мы садимся обратно в машину и долго молчим. Потом Марва бросает в дрожь. У него загорелое лицо — конечно, на воздухе ведь работает, — но сейчас оно белое как бумага.

Теперь все встало на свои места.

Все понятно.

Словно написано у него на лице крупными буквами.

Даже не написано, выбито.

Черным по белому.

Да, теперь все ясно.

Убогая машина.

Безобразное скупердяйство и позорная жадность.

Даже его склонность к бесплодным спорам, выражаясь в манере автора «Грозового перевала». Марв страдает, причем в полном одиночестве. И копит деньги, упорно копит деньги, — потому что только так может смотреть на себя в зеркало, не испытывая отчаянного чувства вины.

— Понимаешь, я хочу что-нибудь оставить ребенку. Когда подрастет.

— А это он или она?

— Не знаю.

И он вытаскивает из кошелька клочок бумаги. Разворачивает, и я вижу адрес. Буквы несколько раз обведены чернилами — не дай бог им стереться: «Кабраматта-роуд, 17. Оберн».

— Подружки ее дали, — безучастно говорит Марв. — Они съехали, и я пошел по домам подружек. Умолял рассказать, куда она подевалась. Господи, как вспомню, так вздрогну… Я рыдал на крыльце у Сары Бишоп, готов на колени был встать… — Слова отдают тихим эхом, будто и не Марв их произносит. Губы у него почти не шевелятся, как онемели. — Сьюзен, да. Девочка моя. — Он кривится в саркастической усмешке. — Папаша ее был строгим до усрачки. Но она умудрялась выскользнуть из дома пару раз в неделю, перед рассветом. И мы шли на старое поле, на котором папаша выращивал кукурузу. — На губах Марва обозначается что-то похожее на улыбку. — И вот мы брали одеяло, шли туда и… в общем, сам понимаешь, чем занимались. Несколько раз в неделю. С ней было… бесподобно. — И он обращает на меня пристальный взгляд — потому что хочет, чтобы собеседник знал: это чистая правда. — С ней было… очень хорошо.