Крио - Марина Москвина

Паровоз дымил как очумелый, вместе с угольной сажей залетали в приоткрытые вагонные окна слухи: нет за Уралом советской власти, а вся Сибирь – автономная республика, и есть у ней несметная армия, которую не осилит Совдепия. Город Омск занят этой сибирской армией, во главе которой стоит золотозубый чех Гайда. За Уралом тьмутаракань. Туда ли едем? Одни говорят: едем в Новониколаевск. Где такой? Или дальше? Там треклятые чехи подняли мятеж против большевиков.

Ботику не спалось, кутаясь в шинель, поджимая ноги, обнял он холодную тяжелую винтовку, покачивался тревожно на деревянной полке в дыму махорки, в сыром запахе солдатских серых тел.

На ходу в эшелоне было изнурительно душно, тьма и скученность угнетающе действовали на него, засыпая, он думал: на протяжении многих лет я буду засыпать, думая о тебе…

Солнечная картина возникла перед ним – они с Марусей покупают горячие пирожки на Вокзальной улице: с повидлом, требухой и капустой… Детали расплывались, краски блекли, время останавливало бег, пространство расширялось до бесконечности…

– Все на выход, стройсь!!!

Поверка. Выдача пайка, табака и чая.

Тут же перед строем был зачитан новый приказ за № 377 товарища Троцкого. Реввоенсоветы от Пензы до Омска обязывались немедленно разоружить чехословаков, растянувшихся в эшелонах от Волги до самого Дальнего Востока. На основании этого приказа всякий вооруженный чехословак, выявленный на железной дороге, если не сдаст оружие, должен быть расстрелян на месте. Вагоны, в которых мог оказаться хотя бы один вооруженный чехословак, подлежали расформированию, а личный состав подразделений корпуса следовало интернировать в лагерь для военнопленных.

Звякнул колокол: по вагонам! Эшелон идет в Актюбинск. Там преступный мятежник атаман Дутов, злые киргизы в меховых шапках, плоские голые степи…

Ехали пять дней, у заставы остановили эшелон красноармейцы, худые, голодные, кричат: вертайтесь назад, Дутов разбит, бежал в Тургайские степи, опоздали, дайте что-нибудь пожрать.

Обратно еще пять дней, через Челябинск на Омск. За отступившим Дутовым, где грозный Колчак, где те самые чехословаки, там томятся товарищи в тюрьмах, ждут спасения.

На перегоне возле станции Верещагино эшелон встал, вагоны дернулись, лязгнули железными зубами, впереди замаячили в предутреннем тумане огни семафоров, где-то за сизыми елями треснул винтовочный выстрел. Из-под скамьи на перроне вдруг выскочил грязный мальчишка: дядя, дай закурить, хлеба дай.

– Брысь отсюда, – прикрикнул Гога Збарский, командир батальона, спрыгнув с подножки, чертыхаясь, – эй, позвать сюда дежурного!

Из тумана выплыла несуразная фигура, с виду баба, но, приблизившись, оказалась щемотным мужиком, замотанным в драную шаль, в стоптанных башмаках и форменной железнодорожной шинели.

– А-а, товарищи пожаловали, что ищете, заблудились, что ли? – ласково обратился дежурный к армейцам, выстроившимся вдоль вагона справить нужду.

Збарский схватил его за концы шали, рванул к себе, да так сильно дернул, что у стрелочника выпал из руки фонарь.

– Чего мелешь, контра? Смотри, заместо шпалы ляжешь тут, чтоб не болтал лишнего! Мы не заблудились, мы свою цель знаем! Цель наша – белочехи, где они? Проходили тут?

Комбат Збарский умел докопаться до истины, вывести негодяев и подлецов на чистую воду. Те это чувствовали и старались не доводить красного командира до белого каления.

Сразу и выяснили. По слухам, дорога занята чехословаками под завязку, так что – кому надо в Сибирь, едут через Верхотурье и Надеждинский завод.

Им же они-то как раз и нужны – мятежные чехословаки. Збарский велел притаиться, загасить пары: возможно, это и впрямь чехословаки. Роты, па-адъем!

Гога высоко ценил разведку и придавал ей громадное значение:

– Товарищи, армейцы! – твердил он на военных ученьях в Витебске. – Без возведенной на должный уровень войсковой разведки наше дело… – он делал красноречивую паузу.

– Швах!.. – дружно отзывалось вверенное ему иудейское воинство.

– Это самая главная мысль, – соглашался красный командир. – Не перебивайте меня и слушайте с головой: в решительной схватке с бандами буржуазии за святое дело освобождения всех угнетенных и трудящихся от ига капиталистов разведка нужна, как…

– А hиц ин паровоз!!!^[10] – ответствовал батальон.

Это же самое выражение употреблял порой Гога совершенно в обратном смысле, дескать, на кой дьявол паровозу жар, если там и так адский пламень?! Что командир имеет в виду: «как козе баян» или «одним духом и до зарезу», нижний чин просекал по его мимике и богатым модуляциям.

Вообще, Гога Збарский любил трюфеля выкидывать, имел взрывной темперамент, не употреблял алкоголь, зато повсюду возил с собой начищенный до блеска пузатый самовар, и за день можно к нему раз пять попасть то в милость, то в немилость.

Вид у армейцев был неважный, спросонок повскакали, никто не успел привести себя в божеский вид. Фуражки помятые от долгого лежания в вещмешках. Гога на них обрушился, не дал вымолвить и слова в оправданье:

– Ах вы, поганцы, шалопаи, хмыри, – костерил он новобранцев. – И это борцы за всенародное счастье! Сколько раз я вам говорил: совать вверх фуражки прутья! Где Таранда из разведроты, подать его сюда!

Ботик шагнул вперед.

– Боец Таранда, поручаю тебе ответственное задание, – сказал командир, – сдать оружие, пройти две версты, пробраться во-он через тот лесок, найти эшелон чехословаков, узнать, сколько их голов, и бегом обратно! Ты понял мою главную мысль: выпередить и протереть дорогу всему нашему воинству. Бекицер! И чтоб вернулся живым, циркач!

Ботик шел лесом, забирая вправо от железной дороги, добрался до подножия холма и стал карабкаться по мягкой и упругой траве, по узенькой тропинке, которая вилась между сосен, и муравьиных куч, и зарослей черники, среди ромашек с васильками, колокольчиками, часиками и солнцецветом у заросших мохом валунов. Черника, считай, поспела, поляны сплошь в алых крапинках земляники. Насобирал черных ягод ирги с куста, распугав дроздов. А возле сосенки обнаружил целое семейство маслят и даже один крепкий боровичок.

Все это являло до того мирную картину, что он улегся животом на траву и стал разглядывать мхи, такого разнообразия мхов он отродясь не видывал, теплый ветерок ерошил Ботику шевелюру, тьма колокольчиков лиловых позванивала у него над ухом, белый горошек, медуница, все это колышется под ветром, гудят шмели, ветер теплый, и озеро синее-синее внизу – покрыто зыбью.